Илья-премия


2009

НОВОСТИ ЛИТЕРАТУРЫ

  • 27.04.07. ПОЭЗИЯ
  • Таша Томина (Минск). Ожидание весны

    Живет в Минске. Журналист


    ДАЧНЫЕ

    1.

    В пыльце изнанка рукава,

    в руках гирлянда винограда.

    Разгульных мошек татарва

    рябит над оторопью сада.

    Почти священен мой приход

    сюда за солнцеподаяньем.

    Пчела ресницу достает

    из ока розовой герани...

    На дне холщовки тонкий ключ —

    со мною что-то приключится...

    Очнусь, бумагу уколю

    пером певуньи-стихоптицы.

    И опрометчиво легка,

    как будто в самой теплой зыбке,

    в махровой сетке гамака

    притихну пойманною рыбкой...



    2.

    Вспомнишь о море — и легкие дрогнут тоскливо:

    странная смесь из обветренной соли и солнца...

    Вот тебе лето: стремительный велик и сливы,

    а перед сном — новомодная книжка японца.

    Выключи свет, впечатления портить не надо

    от смоляной и по-детски отчаянной ночи.

    Слушай, как в буйных цветах голосисты цикады,

    как насекомая челядь трещит и клокочет.

    Море дождется тебя не сегодня, так после.

    Это ли горе? Ну, хватит об этом, забудем.

    Сон начинается... мается... Маленький ослик

    смотрит с утеса на птиц и мечтает о чуде...



    3.

    Капает, капает, капает грушевый сок

    с самого неба на самый горячий песок,

    смуглое плечико нежа. Почти карамель...

    Рядом любимый, ленивый, из самых Емель.

    Этакой феей склоняюсь лукаво над ним,

    тонкие губы сжимают соломинку-слим.

    Вдоль позвоночника чертит соломинка рай.

    Вот ведь вещица — на ней все, что хочешь, играй.

    Пляж, урожайное лето на ласки и сок,

    быстрого времени медленно-вязкий подтек.

    Вырезан кадрик из ленты беспечных недель:

    бальные туфельки-лодки, июль-Бюнюэль...

    Эх бы подольше этюд никуда не исчез —

    души песочных отшельников, шепот, дюшес.



    4.

    Море, аморе мио, мурлычет где-то...

    Пляжные нежности, камешки нужных слов

    кем-то смущенным в кармашке души согреты,

    кто-то добыл долгосрочных страстей улов...



    Здесь вечереет. Здесь скучно без брызг и чаек.

    Минщина прячется в сонных лощинах буден.

    Милый мой мальчик, но ты легко обучаем —

    будем купаться, в любовях купаться будем?



    Скажешь: еще бы! И губы в едином слитке

    станут безумны, сочны... И вольется полночь

    черной муреной в случайный зевок калитки.

    Сон загустеет, губительной лжи исполнен...



    ТРЮКАЧКА



    В кино билетов не достать,

    но я себе присню

    Париж, свисающий с моста,

    а может Нюрнберг ню.



    По разогретой мостовой

    в попоне цвета беж

    плетется мерин цирковой,

    грустит: Лимож, манеж...



    В Лиможе, в красочном шатре,

    под шлепанье ладош,

    он слушал громкое алле

    мадемуазель Гаврош.



    Я буду той мадемуазель,

    я все во сне могу!

    Я переехала в Марсель,

    живу на берегу.



    Стезя циркачки нелегка,

    а я же сверх того

    влюбилась в парня-рыбака

    и в хижину его.



    На полосатом тюфяке

    под шум лазурных вод

    я, самый ласковый жокей,

    шепчу: алле, майн гот...



    И кучерявая волна

    вот так же льнет к песку.

    О сколько выподвертов на

    трюкаческом веку!



    * * *



    Болтаться по городу, вязнуть в последней жаре —

    что может быть слаще взамен стрекозиного роя

    уснувшей любви, потускневшей надежды (тире)

    всего, что однажды ушло с обесцененным «двое».

    У цветени так же насквозь прогорела душа

    от нежности солнца, слепой, невозможно широкой.

    И ластится осень, и желтые сплетни шуршат

    покуда в полсилы, не смея тревожить до срока.

    А впрочем, я рада узнать полуправду сию,

    мне даже приятна шуршанья смешливая стая.

    Я в каждом цветке свою дивную боль узнаю —

    роскошно цветущую с мертвой оборкой по краю.

    Любимый, дыши.... И быть может, ты тоже сейчас

    поймешь всю трагедию лета и тела впервые.

    А все еще будет... Но только иначе. Без нас.

    Мы были с тобою всего лишь листки черновые.



    УТОМЛЕННАЯ КРЫМОМ



    *

    Чем теплее, тем дни необузданней. И торопливо

    здесь волна наступа- отступает почти Бонапартом.

    По карманам рассованы самые главные ксивы,

    точно бирки к телам — санаторно-курортные карты.



    Одиноким мужчинам неймется, что парусу в море:

    чуть прокатится дрожь — каждый мускул напорист и выпукл.

    Армянин с золотыми зубами и тьмою во взоре

    подает себя так, будто он эротический вымпел.



    Вороной жеребец, он в поэзии чувств не подкован,

    за основу соблазна берет шебуршанье дензнаков.

    И смеется над слухом его недорусское слово,

    и пугает красоток, мадонн Оноре де Бальзака.



    *

    Я устала от чуткой размеренной жизни картонной,

    где в кишках коридоров кишат разносолые звуки:

    пресмыкание шлепанцев, желтых ключей перезвоны,

    и орущих детей не берут ни в какую на руки.



    У хохлушки у горничной шея не помнит мочала,

    правда, быстрые руки навеки повязаны с хлоркой.

    Всю бездонную ночь я в подушку о важном молчала,

    меж собой и слезой мастерила из мыслей распорку.



    И манере моей заговорщицкой внемля и вторя,

    соглашаясь с тоской и дымок занавесок качая,

    мне глубины души открывало ранимое море,

    лишь однажды сорвавшись на крик парусиновых чаек...



    *

    В желтокожей степи, плешеватой и необозримой,

    всякий колос сожжен колесницей безбожного солнца,

    Всякий камень — есть слепок живого зрачка караима.

    здесь балтийский поляк пробренчит недовольно: горонцо!



    Моя польская кровь с очевидною примесью юга

    то вскипает, то стынет... Но тянет в открытые воды.

    Указательный луч образует развернутый угол,

    задвигая в него горизонт и кусок небосвода,



    и обрывок тропы, по которой, не зная покоя,

    ухожу от себя, будто это и впрямь допустимо.

    И толкает в плечо сумасшедшее горе земное,

    не пройдя и меня, наконец-то обманутой, мимо...



    * * *

    Рань. Дождя пощечины. Плащи...

    Сюр столичных улиц узнаваем.

    Тканей и людей густые щи

    налиты в посудины трамваев.



    Будто бы досматриваешь сон,

    вытекший из прожитого века,

    где тебя приветствует поклон

    лишь фонарных получеловеков.



    Где немое небо подперев

    грифельно-горчащей чернотою,

    молчаливы чудища дерев,

    умирают, как и должно, стоя.



    И кляня трамвая долгий путь

    в те места, где я не много значу,

    я мечтаю город обмануть —

    увезти себя на дачу-клячу.



    Там в пустой гостиной, у огня

    зонт просушит мокрые ключицы,

    и тоска, дождями семеня,

    до меня навряд ли достучится.



    Приезжай и ты меня согреть

    и изведать местного уюта.

    Здесь лучей таинственная медь

    лишь двоим играет почему-то.



    А может все начать сначала?



    А может все начать сначала?

    Отдать ключи, купить билет,

    нырнуть в рукав жэдэ вокзала,

    в который жгутик-поезд вдет.



    Все отмести. В таком уроне,

    должно быть, весу было — грамм.

    Теперь лишь эхо на перроне

    шаги читает по слогам.



    Гремит и цокает тележка,

    везя мой маленький мирок.

    И нету сил жалеть и мешкать,

    и нет кивка на посошок.



    Простить долги, проститься с мартом,

    и ничего не помнить впредь,

    о чем не сердце, а плацкарта

    могла б в дороге поскрипеть.



    А ты, метельщик — одиночка,

    молчи о той моей слезе,

    что я поставила, как точку,

    на привокзальной полосе.



    УТРЕННЕЕ



    Что бы там зима ни натворила,

    холодя деньки поодиночке,

    мне сегодня утро подарило

    золотое солнце на цепочке.



    Я же, большеротый кукушонок,

    высунула клювик из перины,

    прянично-пижамная спросонок,

    тереблю затылок кукушиный.



    Пятка тихо чмокнула паркета

    старенький повылинялый рубчик.

    Пришвартован тапок к табурету.

    Он в кокетки-пятки очень влюбчив.



    И красавиц розовых смущая

    переливом бархатного ворса,

    он плывет туда, где пахнет чаем,

    и отважны пять его матросов.



    Пробужденья так чудесны эти!

    Здесь важна, пожалуй, расшифровка —

    по утрам мы все немного дети,

    трем носы, и нам за это — ловко!



    ОЖИДАНИЕ ВЕСНЫ



    И утро настало. И брызнули птицы

    в открытое небо, где штиль и прохлада.

    Подснежные сны продолжали ютиться

    в тенистом углу, в колтуне палисада.



    Ты шла по асфальту и штопала лужи

    лучами и лаской, неспешно, умело...

    И где-то на улице Веры Хоружей

    тебе полуголая форточка пела.



    Веселой капели сбегали мокрицы

    с разбуженных крыш тополям на колени.

    Мне было семнадцать, а может быть тридцать,

    я тоже ждала твоего появленья.



    Мне тоже хотелось светиться и штопать

    в отчаянном времени черные дыры.

    А в окна глядели рябина и тополь —

    последней зимовки моей конвоиры.



    Я просто ждала. Я поставила чайник.

    Но брякнула медная ложечка об пол,

    (кто верит в приметы, тот все получает)

    и хлынула нежность весенним потопом...



    САМОЛЕТ



    Покуда небо рвут на лоскутки

    проворные стальные фюзеляжи,

    от мыслей о югах скрипят виски

    раздутых до предела саквояжей,

    и если есть спасенье для виска,

    о море, о прохладная тоска,

    то только выдох в белый полог пляжей.



    И вот в живот большого мотылька

    нектар-народ течет по узким трапам.

    Втекает белорусом он пока,

    спустя неделю вытечет арапом.

    Как будто в этом сумраке стальном

    кипит котел, жаровня жжет огнем

    и колдовство клокочет диким храпом...



    На самом же на деле колдовство

    не здесь, оно за облачностью где-то.

    И скачка не смущает никого

    на распродажу шелкового лета.

    Ты вдалеке от тех неразберих,

    хотя и сам отчаянно притих

    внутри того же — странно! — самолета.



    Тебе, по сути, в общем-то, плевать,

    что там внизу — Ларнака, Улан-Батор?

    То смотришься в измятую тетрадь,

    то в солнечно-пустой иллюминатор.

    И ты, должно быть, в этом мотыльке

    один летишь, как будто налегке,

    на самом деле — с грустью виноватой.



    И даже небу, видно, невдомек,

    какую тяжесть тянет мотылек...


    Произведение вошло в лонглист конкурса. Номинатор - ИнтерЛит. Международный литературный клуб
    © Таша Томина. Ожидание весны

15.04.11. ФИНАЛИСТЫ конкурса-акции "РУССКИЙ ХАРАКТЕР: НОВЫЙ ВЗГЛЯД" (публицистика) - в рамках Илья-премии:: 1. Кристина Андрианова (Уфа, Башкирия). По дороге к надежде, записки. 2. Вардан Барсегян (Новошахтинск, Ростовская область). Русский дух, эссе. 3. Оксана Барышева (Алматы, Казахстан). Верность родному слову, эссе. 4. Сергей Баталов (Ярославль). Воспитание характера, статья. Уроки рыбьего языка, или Дао Иванушки-дурачка, эссе. 5. Александр Дудкин (Маза, Вологодская область). Болезнь роста. Лишь бы не было войны. Бессмысленная беспощадность. Коллективизм индивидуалистов, заметки. 6. Константин Иванов (Новосибирск). Конец русского характера, статья. 7. Екатерина Канайкина (Саранск, Мордовия). Русский характер, эссе. 8. Роман Мамонтов (Пермь). Медный разрез, эссе. 9. Владимир Монахов (Братск, Иркутская область). Доморощенная сказка про: русское "можно" и европейское "нельзя", эссе. 10. Евгений Писарев (Тамбов). Зал ожидания, заметки. 11. Дмитрий Чернышков (Бийск, Алтайский край). Спаситель №25, эссе. 12. Галина Щекина (Вологда). Размышления о русском характере, рассказы. Конкурс проводится Фондом памяти Ильи Тюрина, журналом "Журналист" и порталом для молодых журналистов YOJO.ru. Окончательные итоги конкурса будут подведены в Москве 14-15 мая 2011 года – в рамках литературных чтений "ИЛЬЯ-ПРЕМИЯ: ПЕРВЫЕ ДЕСЯТЬ ЛЕТ".


ПРОЕКТЫ ЛИТО.РУ

ТОЧКА ЗРЕНИЯ: Современная литература в Интернете
РУССКИЙ ЭПИГРАФ
Литературный конкурс "БЕКАР"
Имена Любви
Сатирикон-бис
Дорога 21
Книгоиздание
Шоковая терапия

Кипарисовый ларец
Кирилл Ковальджи
Памяти А.И.Кобенкова
Дом Ильи

Происшествие
Каникулы
Каренина

Наш выпуск
Студия WEB-техника
Цветной бульвар

ССЫЛКИ

Ссылки

сварочные электроды мр 3




 

© Фонд памяти Ильи Тюрина, 2007. © Разработка: Алексей Караковский & студия "WEB-техника".