Илья-премия


2009

НОВОСТИ ЛИТЕРАТУРЫ

  • 26.04.07. ПОЭЗИЯ
  • Иван Зеленцов (Москва). Я хотел рассказать...

    Родился в 1981 году в Москве. К моменту, когда начал осознавать происходящее вокруг, обнаружил себя обладателем дипломом Российского Университета Дружбы Народов (РУДН), где обучался юридическим премудростям. Стихи начал писать незадолго до этого – в 2002 году. Постепенно сочинительство превратилось в основной род деятельности. В качестве хобби два года трудился в различных коммерческих организациях в должности юрисконсульта. В конце концов тяга к словам оказалась сильнее – в настоящий момент работаю журналистом в московской газете «Метро». По совместительству аспирант кафедры конституционного и муниципального права РУДН. В 2005 году – победитель конкурса «Русская тема», проводившегося Союзом писателей России для авторов моложе 35 лет. В 2006 – финалист международного поэтического конкурса «Муравей на глобусе», полуфиналист международного поэтического конкурса «Заблудившийся трамвай».


    * * *

    Выдыхаешь «до встречи» и снова

    залезаешь в плацкартный Аид...

    ...И ожившее беглое слово

    перепиленной цепью звенит

    в онемевшей гортани. А кроме

    тех цепей – что осталось терять?

    Так роняй, словно капельки крови,

    торопливые буквы в тетрадь,

    продолжая бессмертную повесть,

    повесть, автор которой сказал,

    умирая, что жизнь – это поезд

    в никуда, а рожденье – вокзал.



    Может быть, и обратная тоже

    аллегория будет верна:

    сколько маленьких жизней ты прожил,

    у вагонного сидя окна,

    человек кочевого гражданства

    и бумажных флотов адмирал,

    сколько раз одиноким рождался

    и в объятьях друзей умирал.


    ИДИЛЛИЯ

    Забыты страхи, ужасы войны,

    аресты, взрывы. Может быть, впервые

    они по-настоящему вольны,

    свободны и легки, как перьевые

    надмирные седые облака.

    Вдоль по аллее маленькой усадьбы

    они плывут вдвоём – к руке рука

    (о, этот миг Ремарку описать бы!)

    Их не заботят прошлые дела.

    Всё меньше снов. Всё больше белых пятен

    на карте памяти. По-прежнему мила,

    по-прежнему подтянут и опрятен.

    Всё тот же блеск в глазах, хотя сосед

    не узнаёт на старом фотоснимке...

    Кошмарной какофонии газет

    предпочитая фильмы и пластинки,

    они не знают свежих новостей,

    да и несвежих знать бы не хотели.

    Не ждать гонцов, не принимать гостей

    и до полудня нежиться в постели –

    чего ещё желать на склоне лет,

    тем, кто так долго был игрушкой рока?

    Есть пара слуг, терьер, кабриолет,

    уютный домик – позднее барокко,

    внутри – шелка, добытые с трудом

    ковры, скульптуры, редкие картины...

    Им нравится тянуть бурбон со льдом,

    считая звёзды в небе Аргентины,

    и на лужайке, наигравшись в гольф,

    сидеть с корзинкой ветчины и хлеба...

    – Подай кофейник, ангел мой, Адольф!

    – Какой чудесный день, не так ли, Ева?


    СПИЧКА

    Откроешь букварь – и возьмешь языка...

    До Киева, ручки и точки

    тебя доведёт он, но это пока

    цветочки, цветочки, цветочки –

    из тех, что растут на тетрадных полях,

    как будто бы сами-с-усами...

    А ягодки дальше. Доверчивый лях

    и он же – отважный Сусанин,

    бредёшь по лесам без царя в голове,

    лелея душевную смуту,

    отравленный верой, что в сорной траве

    отыщешь, потрафив кому-то,

    такую чернику, такие слова,

    в такой заколдованной чаще,

    что будет довольно промолвить: «халва» –

    и воздух покажется слаще...

    Однажды, от жажды, отрезанный от

    тех мест, где нога человечья

    прошла, в окружении топких болот,

    где горечь мешается с речью,

    не видя дороги, прошепчешь: «огонь»

    и взвоешь: «вода!» – от ожога...

    И можно поздравить тебя, эпигон

    усталого Господа Бога.

    Не божьи ли искры из глаз – в темноте,

    когда ты поймешь, что исчезли

    все те, кто был рядом с тобою, все те...

    что дома, в обшарпанном кресле,

    сгоревшую спичку сжимая в руке,

    не хочешь ни лавра, ни лести...

    ...А время сквозь пальцы, подобно реке

    течёт, оставаясь на месте.


    ПИСЬМО НА САЛФЕТКЕ

    Ах, какая в Москве пурга! Гуще плова в кафе у Зины. Так и тянет сказать: «Ага, Значит, есть ещё в мире зимы!». От осадков зазор в тисках меж землёю и небом уже. Зданье – маленький батискаф в океанской пучине стужи. За стеклом уплывают от пешеходов снежинки-рыбки... Странный всё-таки здесь народ: ветер, лёд – а у них улыбки. Хоть Останкинской башни шпиль из сугроба торчи, как спица – этим людям неведом штиль. Им спокойствие и не снится.

    Я такой же. Один пиджак, много слов и немного славы. Дарлинг, Вы, от меня сбежав за Ла-Манш, несомненно, правы. Как супруг? Не ревнив ли он? Выдаёт ли на шопинг money? Расскажите про Альбион – он для русской души туманен. Знаю, знаю, овсянка, смог, чай в пакетиках, Темза в Челси, бридж, мосты, Абрамович, грог, скачки, «Гиннес». Сказать по чести, я бы тоже рванул туда, встретил Вас, пободался с мужем... Но, пускай результат труда не окупит, я всё же нужен здесь.

    Простите, что был весьма с Вами холоден, что излишне оскорбил белизну письма кровью (смятой в ладони вишни). Только холод внутри и спас в эти годы меня от тленья. Хорошо – вдалеке от Вас и глобального потепленья. Пусть Вас ангел хранит, в графе «прегрешенья» стерев отметки, от морозов и строк, в кафе мной оставленных на салфетке.


    СОМНЕНИЕ

    По лунной тропке, призрачной и зыбкой,

    я брёл, слегка качаясь при ходьбе,

    и золотой аквариумной рыбкой

    в хрустальной чаше нёс любовь к тебе.



    Мороз трещал, но двигался на убыль,

    а сколько было звёзд, моя душа!

    как будто в мире – день, а чёрный купол

    изрешетил маньяк из калаша!



    И было столько счастья в этих звёздах,

    что сердце червь предательски обвил:

    я выдержу, но выдержит ли воздух

    меня и вес моей земной любви?



    А он, возможно, мог сдержать и двух, но

    (не так ли мы от счастья устаём?)

    не выдержал сомнения. Я рухнул,

    изрезав пальцы битым хрусталём.



    Моя любовь... Пусть тьма меня проглотит.

    Я отряхнусь, я встану и пойду,

    чтобы не видеть, как она колотит

    своим хвостом раздвоенным по льду.



    И снова ночь морозная со скрипом

    меня везёт. На козлах блеет бес,

    и ангелы, больные птичьим гриппом,

    пикируют с простреленных небес.


    ТЕРАКТ

    Я, должно быть, родился с похмелья, в прошлой жизни всего перебрав, а иначе, ну, как бы посмел я лёгких не выбирать переправ? Я, возможно, был счастлив однажды, в мире замков, принцесс и погонь, а теперь обезумел от жажды и пытаюсь умаслить огонь в подреберье, но он не стихает, изнутри пожирая меня. Оттого ли скупыми стихами, по карманам дырявым звеня, я швырялся в толпу, будто голи подавая на водку и хлеб? Оттого ли, мой друг, оттого ли, не считая растраченных лет, наплевав на сомненья и разум, не заботясь, что будет потом, с головою бросался за разом раз в холодный и мутный поток перемен?



    ...И меня выносило – в тех же проклятых Богом краях, где какие-то новые силы по старинным лекалам кроят человечью материю – скальпель над любым испокон занесён; где, приняв по четыреста капель, принимаются петь в унисон о душе, а потом, для прикола, бьют кого-то в подъезде под дых; где я сотую вечность прикован цепью долга к постелям родных, где клюёт обалдевшую печень каждый вечер двуглавый орёл...



    Я, наверное, был обеспечен. Я полцарства себе приобрёл. И съезжались несметные гости, и курился серебряный дым над дворцом, где на вешалке гвоздь – и тот, как минимум, был золотым. И когда в небесах догорали бриллианты, все, глядя наверх, высыпали во двор – над горами запускали такой фейерверк! – целый мир можно было поджечь им. То и дело впадая в искус, я, наверное, стольких знал женщин, что плевал с колокольни на муз, без которых метался по стенкам в час, когда изменяли с другим, и питал равнодушие к тренькам, выдаваемым ими за гимн.

    Впрочем, музы – всего лишь придумка, как и сказ о крылатом коне. Просто байка такого ж придурка из античной эпохи. Я не повидал ни одной в этой пошлой беспросветной любимой дыре. Нет их, так же, как не было прошлой жизни.



    В этой, как жук в янтаре, я застыл, и, должно быть, не сдвинусь (ах, зачем меня мать родила?), если кто-то фломастером минус, на столе разбирая дела, не черкнет в галактической смете аккурат рядом с именем. Плюс в том, наверное, только, что смерти не желаю я, но не боюсь. А из тысяч чудесных погостов, так богат на которые свет, я бы выбрал какой-нибудь остров, но отнюдь не Васильевский, нет. Чтобы там голос сладкий мне пел о... Ясен пень, о любви неземной. И желательно, чтобы Кипелов, ну а впрочем, сойдёт и иной. Просто тёплый и маленький остров, где нет слов «ожиданье» и «быт», где вапще нету слов. Просто-просто должен, к чертовой бабушке, быть для бродяг и хреновых поэтов где-то тёплый и маленький рай!



    Но в колонках беснуется Летов. Но на улице месяц февраль. В доме пахнет бедой и больницей. Кто не знает, тот вряд ли поймёт. Я бы форточку сделал бойницей. Я бы вставил в неё пулемёт и устроил великую бойню: по прохожим с большой высоты выпускал за обоймой обойму красоты-красоты-красоты. Просто так, в нарушение правил, не желая быть в общем строю. А потом развернул бы – направил в ненасытную душу свою и, гашетку под пальцем лелея, написал пулемётной строкой:



    ни о чём ни о чём не жалею в этой жизни прекрасной такой



    ЖЕЛТЫЕ ОЧКИ


    1.

    Как Винни-Пух, считая пятачки

    на пятачке у выхода из лета,

    смотрю на сад сквозь жёлтые очки,

    и каждый лист – замерзший лучик света



    На вход не хватит, а охранник строг.

    Промотанные в дым костры июля,

    возможно, где-то между этих строк

    ещё трещат, но мне уже вернули



    мой траченный долгами кошелёк

    и бросили холодный ветер в спину.

    Осталось взять последний уголёк

    и продолжать



    2.



    Когда-нибудь я сгину.



    Не то, чтобы умру, скорей уйду,

    исчезну с мониторов и радаров,

    чтоб стать листом в оранжевом саду

    с возможностью дышать и жить задаром.



    Я мало что сберёг, но сберегу –

    как память о тепле, как счёт от Бога

    хотя б такой вот лист. На берегу

    стою один, и не река – дорога –



    передо мной течёт. И заберёт,

    подхватит, понесёт куда-то –

    лишь сделай шаг. И я иду вперёд

    с упорством оловянного солдата.



    И простывает след – его «апчхи»

    утонет в шуме улиц, в грязной жиже,

    а я смотрю сквозь жёлтые очки

    и уплываю

    дальше,

    глубже,



    3.



    ниже



    пора сказать, что скоро зимовать.

    и если я когда-то выйду к дому.

    то мне его придётся разобрать,

    чтобы согреться. Первое: солому



    за неименьем дров отправить в печь,

    очистив с крыши; далее – гардины,

    столы, ковры – их тоже можно сжечь;

    потом паркет; ах, да, забыл – картины



    с портретами любимых и родни –

    они горят невероятно пылко.

    Мы и в живой толпе совсем одни,

    в рисованной – тем более. Опилки,



    которые содержатся в башке,

    наверное, годятся на растопку;

    немного стен и крыши – и ташкент

    такой, что можно, опрокинув стопку,



    отбросить в угол жёлтые очки,

    ботинки снять и насладиться ядом –



    4.



    не приведи вам чёрт мои зрачки

    в такой момент увидеть. Если взглядом,



    где уровень несказанной тоски

    достиг взрывоопасного предела

    возможно ранить, этот – на куски

    вас разорвёт. Но, к счастью, мало дела



    до жгущего в придуманном дворе

    жилище из иллюзий и метафор.

    Вот вам ещё одна: как в сентябре

    уходит в небо журавлиный табор



    пернатою, крикливой голытьбой,

    меняя облака на постоянство,

    так вот и я иду, незримый boy,

    искать другое время и пространство,



    карабкаться невидимой горой,

    стучать в несуществующие двери...

    Да я и сам – лирический герой,

    и ясно всем, что мне не стоит верить.



    (4,5.



    Они, как заведённые волчки,

    друг друга рвут и без меня, как должно,

    а я смотрю сквозь жёлтые очки –

    и мир светлей, и, словно саблю в ножны,



    колючий прячу взгляд. О хитрый лис!

    Скрывать от всех, что никому не нужен,

    что все, кого любил, обзавелись,

    пусть никаким, но хоть каким-то мужем,



    что тишина напоминает ад,

    что нем как рыба, сотовый, в котором

    пятьсот имён, что лишь пяти я рад –

    каким искусным надо быть актёром!



    Что в ящике, заполненном на треть,

    нет ничего, за исключеньем спама...

    Вот только безболезненно смотреть

    как от болезни угасает мама



    не позволяют чёртовы очки,

    отброшенные в сторону)



    5.



    Возможно,

    когда-нибудь моя весна, почти

    успев, проникнет осторожно



    в разрушенные стены, сквозь завал

    проблем и плесень идиотских буден,

    туда, где я её так долго звал,

    так долго ждал.



    Но там меня не будет.



    Возможно, я – сплошная глыба льда, –

    когда она приблизится, растаю

    и утеку сквозь щель в полу, когда

    она войдёт. Возможно, видя стаю



    (благодаря разбитому окну),

    летящую за солнцем, я на птичьих

    правах к погоне бешеной примкну...



    В другие времена, в других обличьях



    я здесь бывал. И я сюда вернусь

    не тем, что прежде, но она узнает

    меня по снам. Плетенье этих уз

    прочней, чем мир, чем вековая наледь.



    Она меня узнает, а пока

    как символ силы наших тайных правил

    нашарит в темноте её рука,

    то, чем я стал, то, что я ей оставил –



    осенний лист и жёлтые очки,

    мне на храненье выданные летом,

    и где-то между строк споют смычки,

    когда они, растаяв, станут светом,



    о том, что больше ничего и нет

    на свете за отжитыми часами –

    есть только свет,

    есть только этот свет,

    и потому

    ничто

    не исчезает.



    * * *

    Я хотел рассказать, серебря

    лунной музыкой башни вокзала,

    как в последнюю ночь декабря

    мне зима у вагона вонзала

    сотни тонких иголок в лицо,

    завывая призывно и жадно,

    как, на душу надев пальтецо

    я отсюда хотел уезжать, но

    в горле иней. Побег в никуда

    невозможен. Отложены рейсы.

    У перронов молчат поезда.

    От мороза полопались рельсы.

    Снег идёт, всё и вся породнив,

    и владенья свои помечает.

    В коридоре застыл проводник

    со стаканом стеклянного чая.

    Миллиард запорошенных лет

    ждёт его пассажир, бесполезный

    в белых пальцах сжимая билет

    в тот конец. В антрацитовой бездне

    его мёртвых глазниц, без нужды

    сквозь узор устремленных наружу –

    пустота. Отраженье звезды,

    вместе с мусором вмерзшее в лужу,

    до сих пор для чего-то хранит

    пусть не небо, но память о небе

    (так, возможно, скульптурный гранит,

    видит горные кряжи во сне). Без

    двенадцати полночь всегда,

    словно время стоит на стоп-кране,

    и не может финальное «да»

    в чьем-то доме сказать на экране

    героиня герою. А дом –

    на углу, где, в карете без герба

    пролетая, пьют водку со льдом

    Королева и Снежная Герда.



    ОБЫЧНОЕ ЧУДО

    Представьте: февраль. Остановка. Кидая

    окурки и взгляды стоит пол-Китая

    и грезит пришествием, скажем, трамвая.

    Водитель такси, наигравшийся в шашки,

    гроссмейстер дороги, рождённый в рубашке

    и «Волге», глядит на часы, матюкая

    погоду, правительство, пробки и город,

    холодный и вечный, как сказка про Кая.



    Вот наш имярек. Он рассеян и молод.

    И он – наковальня. И он же расколот

    сомненьем на части. И счастье, что холод

    сильнее. Поэтому, кутаясь в ворот,

    строитель заоблачных замков со стажем

    решает вписаться в подъехавший, скажем,

    троллейбус. Троллейбус, а может, автобус –

    неважно, поскольку, не выдумав глобус

    с той точкою, где бы любили и ждали,

    он вправе в любые отправиться дали

    и верить, что, случаю вверив маршруты,

    отыщет свой дом. Пролетают минуты.

    Усталой толпой как бы взятый в кавычки,

    рифмуя «зима» и «с ума» по привычке,

    он пальцем стекольный царапает иней.



    И вновь получается женское имя.



    Он смотрит сквозь буквы и видит снаружи

    не пьющие небо свинцовые лужи,

    не мокрый асфальт, поедающий слякоть,

    не тучу, готовую снегом заплакать,



    а тихий посёлок на юге, где море

    шумит и волнуется, с берегом споря,

    и пляж, распустивший песчаные косы,

    и горы, и месяц, смешной и раскосый,

    что, будучи нами подвешенным выше,

    ласкает свечением воду и крыши.



    Он взгляд отведёт, но в глазах его тлеет

    тот свет. И от этого в мире теплеет.



    Так в шляпе фантазии, из ниоткуда,

    рождается кролик обычного чуда,

    и дело тут вовсе не в стихотворенье.

    Весь фокус лишь в фокусе. Вашего зренья.



    К 25-ЛЕТИЮ

    карьера дом машина мебель

    женитьба деньги слава власть

    хватаешься за каждый стебель

    чтоб в той же пропасти пропасть



    как сладко любоваться бездной

    и быть никем и быть нигде

    звездой раскинувшись в уездной

    хрестоматийной лебеде



    андреем при аустерлице

    лежать впадая в небеса

    как в отрицание но лица

    и голоса и голоса



    любимых заполняют стержень

    уже исписанный на треть

    который жизнь который держит

    не позволяя улететь



    БОЖЕСТВЕННЫЙ ЧЕРТЕЖ


    1.



    Давно, на птичьих маленьких правах

    весенних лет, когда во сне – леталось,

    но каждый шаг зелёнкою пропах,

    а в чудо легче верилось, чем в старость,

    мечта была стрелой. Натянешь лук,

    пройдёшь по краю шервудского леса,

    отпустишь, и – за тридевять разлук

    убит дракон, похищена принцесса...



    Когда топили истину в вине

    и белый свет, что твой кефир с похмелья,

    глотали жадно, на абсентном дне

    и жжёный сахар мнился карамелью,

    и потому продрогшие рубли

    руками греть и в грязь не падать духом

    (уж если не директором Земли

    судьба назначит, то хотя б – главбухом)

    мы научились. Не считать потерь,

    не верить, не просить, стоять в сторонке

    когда кого-то бьют...



    Ну а теперь,

    пытаясь выжить в их безумной гонке,

    на этой трассе (сколько ни кружись,

    на скорость мысли умножая почерк)

    я, как и ты, не вписываюсь в жизнь,

    и оттого – на виражах – заносчив,

    не догоняя время, что ползёт

    ползёт и лжёт, и прячет шею в панцирь...

    ...Куда нас так с тобою не везёт,

    танцор на битых стёклах, ДК-дансер?!



    2.



    Весь этот мир – божественный чертёж,

    где каждый штрих другим уравновешен,

    реальный морок, искренняя ложь

    и косточки любви внутри черешен

    добра и зла. Петляет вверх и вниз

    из ниоткуда – в никуда дорога...



    ...Весь этот мир уместит чистый лист.

    Взгляни в него – и ты увидишь Бога.

    Так на пустой доске – любой гамбит,

    Так тишина колоколам созвучна...

    ...А знаешь, я подумал: Богом быть,

    наверное, не трудно. Просто скучно.



    Отчасти он подобен той звезде,

    что дарит свет, хотя давно погасла,

    ведь для того, кто вечность и везде,

    не только жест – любая мысль напрасна

    и, будучи известной наперёд,

    теряет всякий смысл. Но, может статься,

    есть путь, которым он осознаёт

    себя, один единственный – рождаться

    (в ушко иглы нашёптывая нить)

    в тебе, во мне, в любом из нас, в попытке

    в сознании людей овеществить

    себя – от всей Вселенной до улитки.



    Творение – осознанный отказ

    Как от всевластья, равного бессилью,

    так и всезнанья. Просыпаясь в нас,

    песком сомнений, золотистой пылью

    и, прорастив весь мир сквозь пустоту,

    как собственный побег от идеала,

    Господь сродни молочному листу

    и тишине, ни много и ни мало.



    3.



    И счастье в том, мой друг, что счастья нет.

    Являясь нехватающей запчастью

    души, нас гонит по ухабам бед

    и в зеркалах маячит ежечасно,

    как некий вечный двигатель, исстарь

    ревёт о жизни, и сама дорога –

    оно и есть. Как мыслящая тварь –

    глаза и слух слепоглухого Бога.


    Произведение вошло в лонглист конкурса. Номинатор - «45-я параллель»
    © Иван Зеленцов. Я хотел рассказать...

15.04.11. ФИНАЛИСТЫ конкурса-акции "РУССКИЙ ХАРАКТЕР: НОВЫЙ ВЗГЛЯД" (публицистика) - в рамках Илья-премии:: 1. Кристина Андрианова (Уфа, Башкирия). По дороге к надежде, записки. 2. Вардан Барсегян (Новошахтинск, Ростовская область). Русский дух, эссе. 3. Оксана Барышева (Алматы, Казахстан). Верность родному слову, эссе. 4. Сергей Баталов (Ярославль). Воспитание характера, статья. Уроки рыбьего языка, или Дао Иванушки-дурачка, эссе. 5. Александр Дудкин (Маза, Вологодская область). Болезнь роста. Лишь бы не было войны. Бессмысленная беспощадность. Коллективизм индивидуалистов, заметки. 6. Константин Иванов (Новосибирск). Конец русского характера, статья. 7. Екатерина Канайкина (Саранск, Мордовия). Русский характер, эссе. 8. Роман Мамонтов (Пермь). Медный разрез, эссе. 9. Владимир Монахов (Братск, Иркутская область). Доморощенная сказка про: русское "можно" и европейское "нельзя", эссе. 10. Евгений Писарев (Тамбов). Зал ожидания, заметки. 11. Дмитрий Чернышков (Бийск, Алтайский край). Спаситель №25, эссе. 12. Галина Щекина (Вологда). Размышления о русском характере, рассказы. Конкурс проводится Фондом памяти Ильи Тюрина, журналом "Журналист" и порталом для молодых журналистов YOJO.ru. Окончательные итоги конкурса будут подведены в Москве 14-15 мая 2011 года – в рамках литературных чтений "ИЛЬЯ-ПРЕМИЯ: ПЕРВЫЕ ДЕСЯТЬ ЛЕТ".


ПРОЕКТЫ ЛИТО.РУ

ТОЧКА ЗРЕНИЯ: Современная литература в Интернете
РУССКИЙ ЭПИГРАФ
Литературный конкурс "БЕКАР"
Имена Любви
Сатирикон-бис
Дорога 21
Книгоиздание
Шоковая терапия

Кипарисовый ларец
Кирилл Ковальджи
Памяти А.И.Кобенкова
Дом Ильи

Происшествие
Каникулы
Каренина

Наш выпуск
Студия WEB-техника
Цветной бульвар

ССЫЛКИ

Ссылки





 

© Фонд памяти Ильи Тюрина, 2007. © Разработка: Алексей Караковский & студия "WEB-техника".