Дмитрий Чернышков (Бийск, Алтайский край). Возвращенье подарка

Родился в 1984 г. в Бийске. Окончил Алтайский государственный технический университет. Финалист Независимой литературной премии "Дебют" (2005). Стипендиат Федерального агентства по культуре и кинематографии (2006). Как эссеист и поэт публиковался в альманахе "Бийский вестник", журналах "Барнаул", "Алтай", "День и ночь", электронном журнале "Девушка с веслом", интернет-журнале "Пролог", газетах "Литературная Россия", "Книжевне новине" (в переводе на сербский язык), поэтической антологии "Смена палитр" (М., 2007).


* * *
Л. Б.

Так бывает, если приглядеться, –
надо быть внимательнее лишь, –
проступает солнечное детство
на скрижалях жертвенных жилищ.
Пристально, незряче и безлико
смотрит полночь.
Время истекло.
Контур свой очертит базилика
даже через тусклое стекло.

Обещают больше не присниться
те, к которым медленно приду.
Отраженье множится, дробится
и стихает бликами в пруду,
хрупким светом невесомых лодок,
рябью складок замутнённых вод.
Оттого поспешен и недолог
разноцветный воздуховорот.

И на дно сознания осели
камни всплесков.
Дальше – тишина.
Беспричинна пауза в беседе,
но зачем-то, видимо, нужна.

Ранним утром запотеют окна.
Крепкой нитью смётывая сны,
еле различимые волокна
штрихпунктиром соединены.

Снегом вдруг присыпана в апреле,
яблоня себе готовит май.
Склёвывают жадно свиристели
прошлогодний мелкий урожай.
Выпрямится вогнутая ветка
выстуженным полднем,
и вспорхнёт
птичья стайка, складываясь в вектор,
острой кромкой раня горизонт.

Всё уже отчётливо нездешне.
И, ногой нащупав стремена,
тишина в немеркнущей надежде
неизбежно в ночь устремлена.



* * *
Что в руке моей – угадай.
Целый мир, полагаешь? – Нет.
Перспектива сужает даль,
подступает глухой рассвет.

Это царство и эта мгла –
во все стороны, без конца,
чтоб морщина к утру легла
на лице моего отца.

И рассыпанный звон монет
прожигает ладонь насквозь…
Ты об этом подумал? – Брось,
это слишком простой ответ.

Недогадливость – верный знак,
что бесхитростно сердце впрок.
Даже если бы ты и знал,
догадаться бы вряд ли смог.

Отлетал напоследок стриж.
Отражается ночь в реке.
Отчего ты теперь молчишь?
Что увидел в моей руке?

Веры щепоть да правды горсть? –
Хорошо, что подумал так.
Я бы волю собрал в кулак,
если б только не ржавый гвоздь.

…Извини, ты не угадал.
Только ты не жалей о том.
У тебя и меня – дела:
мы сыграем с тобой потом.


* * *
от брызнувшего соком
апельсина
исходит запах
раны ножевой
две тыщи лет
ни матери ни сына
ни матери
ни сына
боже мой



* * *
Женщины не умирают – они так живут.
Что же останется, что же останется после того, как?..
Цвета угасают, потом пропадает звук:
немое кино на широких экранах окон.

Память неблагодарна и так слаба,
но если тебе когда-нибудь будет надо
прочитать по губам не-раз-слышанные слова,
превозмогая шорохи листопада…

Не уходи из меня, не истаивай, не исчезай
капля за каплей, иззябшей дрожащею нотой.
Видишь, как медленно скатывается слеза,
оставаясь такой же единственной и одинокой…


* * *
Я был поэт, она была поэт.
Нас было двое. Много или мало?
Нас было двое много быстрых лет,
скользнувших, как расстёгнутый браслет,
но мы прошли – и вроде бы не стало.

Я к ней тянусь из мёртвой глубины
иссохшими беззвучными губами.
Мы будущего помнить не вольны.
Нас было двое. Это были мы,
однажды оказавшиеся нами.


* * *
Мы обернулись – так похожи.
И не простило солнце нам.
Теперь на обожжённой коже
осталась лишь розовина.

Столбом не стали. Не ослепли.
Не умираем до сих пор.
И глина, из которой слеплен,
не превращается в фарфор.


* * *
Потому, что берёт на излом
каждый день, –
а ещё почему бы? –
я завязывал крепким узлом
многократно знакомства и дружбы.
Приглядишься: случайный набор,
и не многие мною любимы…
А знакомства идут до сих пор.
А пора бы завязывать с ними.
* * *
я буду любить всегда
говорит человек
не будет
я не могу без тебя
говорит человек
а сможет
я не вынесу этого
говорит человек
и снова
святая неправда
но когда человек умирает
он плачет
оттого что не смог сдержать
ни одного обещанья


* * *
в последнем страхе стать другим
не с той ноги не так уж больно
бывает только не с руки
несладко хоть не в этом соль но
пожухлый кокон дыроват
и кто-то боже неужели
убого просит даровать
не гибель а преображенье


* * *
Мы рождены, чтоб сказку сделать болью.
Дай, Джим, на лапу счастья мне.
Не в деньгах счастье, траченное молью,
а в опалённой нами купине.

Всё в мареве плывёт перед глазами,
и яд с причастием давно уже знаком.
Ты, Моцарт, – Бах, и сам того не знаешь,
когда дымит бессмертье косяком.

Бессмертие, идущее на убыль,
прощает слову первородства грех.
Когда за слово выменяют рубль,
оно живее мёртвых всех.

И жизнь твоя прекрасна, но одна, –
ненайденная квадратура круга.
Не надо, Моцарт, чашу пить до дна!
Оставь глоток бессмертия для друга.


* * *
Человек с оголённым торсом стоит у окна
и пьёт из стакана холодное молоко.
Он наблюдает, как в одинокий воскресный день
нехотя пролетает первый снег.
Где-то на улице в чёрных выбоинах асфальта
застыла густая окрошка размокшей листвы
с пшённой крупой тополей и берёз.
В кухонном шкафу мерцает бутыль коричневого стекла,
наполовину заполненная четырёхзвёздочным коньяком.
Но человек должен пить не когда ему плохо,
а когда хорошо…
А за окном в это время возле аптеки появляется парочка
с надеждой обзавестись средствами контрацепции.
Аптека закрыта, и, постояв на холоде пару минут,
подышав осторожно острым воздухом заканчивающегося октября,
обозначив своё присутствие в мире тающими дышками, –
разочарованные,
они уходят, чтобы бродить по городу дальше,
чтобы однажды понять невзначай:
любовь – Боливар, не выдерживающий двоих…
Человек ополаскивает стакан под струёй воды,
шуршит шоколадной фольгой, прикрывая глаза.
Ему отчего-то становится жарко –
он открывает форточку и стоит перед ней,
прислоняясь лбом к холодной коже стекла.
Это жизнь, с которой он ничего не может поделать,
которую даже повышенное содержание сахара в крови
не делает слаще.


* * *
вновь деревья производят ветер
надеваю тёплый белый свитер
календарь настенный – там дельфины
выпить бы таблетку адельфана
осенью бывает как весною
нужно подобрать всего два слова
ударяют в грудь порывы ветра
с марками закончились конверты
это всё бессмысленные строки
это всё беспомощные трюки
если ищешь самый лёгкий выход
а способен лишь на тяжкий выдох
жизни всё воздастся за обиду
только я тогда уже не буду
остаются только свежий ветер
молодость прогорклая да свитер
белый-белый в смугло-синей мгле


* * *
Переходят поспешно на зимнее время.
Осень к сроку поспела, как высшая мера.
Предрассветное небо почти недвижимо:
нити мокрого снега, пряди жирного дыма.

Ни бессилья, ни силы, ни веселья, ни жали.
Словно что-то продлили, а что – не сказали.
Беспричинны ночами бессонницы чьи-то.
В остывающем чае появилась горчинка.


* * *
В моё окно вливается листва
прощальная.
Прозрачная, немая.
И разобрать последние слова,
границы неба взглядом обнимая, –
не удаётся…


* * *
И я со всем как будто бы прощаюсь,
и я совсем как будто бы простился,
но остаётся смутная причастность:
истаявшие дымчатые листья,
медлительная горечь отголосков,
прозрачные сухие очертанья
и через них пролёгшая полоска,
и перелистываешь не читая…
Ты – женщина,
ты первое призванье,
приготовленье длительного сходства
с бесплотным отраженьем изваянья,
с неотразимым чувством превосходства.
И, отдаваясь случаю и силе,
в тоске тускнея позже или раньше,
как меркнешь ты мучительно красиво,
и остаёшься, и не умираешь…
Ты остаёшься первой и последней,
ты остаёшься вечно двуедина,
когда с тобой сливаемся и слепнем
за пеленой задумчивого дыма…


* * *
Открой глаза, глубокие глаза,
свои глаза бездонно-голубые…

Склоняется в беспамятстве лоза.
Мы забываем тех, кого любили.

Сжимается пружинка темноты,
пронзив зрачки, но их собой не раня.

И почему-то вспомнилась мне ты,
так пристально похожа на страданье.

И в этот миг ты вспомнила меня…


* * *
Я когда-то страдал оттого, что меня не любят, –
я и теперь об этом думать не перестал.
Но однажды я понял, что люди всего лишь люди
и нельзя от них требовать то, что не можешь сам.

Книги любил, не расставался с ними,
не придавал значенья простым словам.
Пока я не понял, что книги всего лишь книги
и мало в них проку, пока их не пишешь сам.

А в это же время – жили, любили, пили,
ссорились, строили, переезжали, рубили лес…
Мир пребывал, всё оставалось в силе,
с невероятной лёгкостью мы обходились без:

я – без него, он – без меня. И оба
были довольны. Так вот и жили мы
рядом – самодостаточно и свободно
и никому особенно не нужны.

Мы коротали, бывало, время беседой даже.
Иногда мне казалось, что поздно: «Пора, старик».
А он говорил: «А ты знаешь, что будет дальше?»
И это меня останавливало у двери.

Долго ли жил я, коротко? Так, не очень.
Жухлые листья видел проглядывающими сквозь снег.
Значит, была зима, перед нею – осень,
а листья наводят на мысль о былой весне…

Было только одно различие между нами,
и оно слегка нарушало наш паритет:
мир этот вечен, а я – до конца не знаю…
Видимо, вечен. Только ответа нет.

* * *
на несобранных яблок
ах залёгших под снег
полусгнивших и дряблых
червоточинки нет
но пора наступила
бесполезных щедрот
непрерывная сила
отрывавшая от
переспелая тяжесть
отчего-то не всласть
а другие остались
не сумели опасть
запоздалая милость
слишком поздняя ос
ень и всё что случилось
никогда не сбылось


* * *
Почему-то я совсем не помню:
говорят, когда мне было пять, –
словно было с кем-то не со мною, –
я любил девчонок целовать.

Как представить маленькое тело с
самым первым проблеском души?
Помню только – сильно мне хотелось
тоже вдруг однажды стать большим…

Грязно-жёлтый фон пятиэтажки,
но от солнца ярко во дворе,
и в песке под стёклышком бумажки
в смутно понимаемой игре.

И пока светло на белом свете,
и пока ещё бессмертны все,
едет мальчик на велосипеде,
и мелькают спицы в колесе…

А потом мне было семь и девять…
Восемнадцать, двадцать, двадцать два…
Потому что если очень верить,
то мечта сбывается всегда.


* * *
Ильмире Болотян

Возвращенье подарка.
Спокойно и так светло.
Тишины равновесие, хрупкое, как стекло.
Немного неловко,
но это должно пройти.
Божья коровка –
к лету лети, лети!

Слабость улыбки.
Лёгкие облака.
Голубая прозрачность призрачно глубока.
Ты не собьёшься со своего пути.
Божья коровка –
к небу лети, лети…