Илья-премия


2009

НОВОСТИ ЛИТЕРАТУРЫ

  • 09.05.08. ПРОЗА
  • Варвара Глебова (Москва). Слова. Вслух и молча

    19 лет. Первая "книга" была написана печатными буквами в 5 лет. Публиковалась - только в Сетевой Словесности.


    СЛОВА. ВСЛУХ И МОЛЧА

    "Томимая безотчетным чувством, она набирает номер дрожащими пальцами..." Нет, что за ерунда! Конечно, пальцы у меня дрожали и дать себе отчет в том, что мной двигало, я тогда не могла, но это же не повод сочинять себе такой антураж? Поэтому без всякого антуража, просто:

    - Поздравляю с Новым Годом!

    - О, рад Вас слышать! Здравствуйте. С Новым Годом!

    - Я Вам желаю творческих успехов и покоя... - пытаюсь сказать это таким мечтательным, слегка горестным, медленным и мягким голосом, чтобы в полной мере ощутилась теплая густота солнечного света, долгожданная неподвижность нервных пальцев, привыкших танцевать по клавиатуре, неподвижность замерших мыслей, усталых, как карусельные коники.

    - О, спасибо! Вы точно знаете, чего пожелать...

    - А как же!

    - А я тогда Вам желаю, в личной жизни чтоб и дальше было так же!

    - Спасибо!..

    - И творческих успехов тоже!..

    - И еще я хотела сказать... Не знаю, стоит ли? Вы же об этом и так знаете... Как Вы думаете, сказать?

    - О чем?

    - Ну что я Вас люблю, - спокойно прыгаю я шутливой улыбкой вниз. Не сказать, что бы в бездну неизвестности, и, тем не менее, дна не разглядеть.

    - О, скажите, конечно! Это никогда не помешает...

    - Тогда говорю: Я ВАС ЛЮБЛЮ! Вы какую-то нишу в моей душе заняли и совершенно не собираетесь оттуда уходить! - я почувствовала за спиной распускающиеся крылья.

    - Что ж, я всегда разбивал женские сердца. Я так понимаю, Вы желаете мне этого и впредь?

    Что-то не так...

    "Ах, сэр, ну зачем Вы? Что Вы дурачитесь? Я, может, показалась вдруг слишком серьезной?.. Но все равно Вы такой подножкой не сможете сбить меня - полет моей крылатой души уже ничем не остановишь!.." - молчу я.

    - Ну, спасибо Вам большое, спасибо. Счастливого Нового Года. До встречи!

    - До свиданья... - и захлопываю крышку мобильника.




    * * *



    Люблю ощущение собственной нелепости! Я все размешивала и размешивала в стакане чай непослушной левой рукой, было неудобно, но остановить это судорожное неловкое вращение я не могла - хотя бы потому что не замечала его, пока не упорхнул в электроволновые архивы наш разговор, и я не смогла, наконец, выдохнуть. Так и должно быть, это правдоподобно - что глубокое и искреннее сопровождается нелепостями, потому что плакать в двадцать первом веке можно только сквозь смех.

    Но зачем случился этот диссонанс? Прежде мы с первого дня знакомства были на одной волне. Он готовил меня к экзамену по литературе, а между занятиями мы перекидывались болтливыми смсками, перебрасывались ехидными шутками и постоянно что-нибудь рассказывали друг другу и слушали: он меня - глядя в глаза сосредоточенно и чутко, я его - глядя в глаза восхищенно и не выдыхая. Он вел меня за руку в мир литературы, учил смотреть глубоко и далеко. Я жадно глотала волшебный воздух, смеясь и плача, и уже не умела оставаться равнодушной. Мы обсуждали такое количество тем, что мне сейчас даже трудно вычленить из моего багажа знаний, пониманий и идей те, что получены от него. Вся история нашего общения представляется мне сотканной из тысячи незаметных ниточек взаимопонимания, из кучи случайных эпизодов "на одной волне".

    Размешивая чай правой рукой, жмурюсь и вспоминаю.




    ...Метро. Приближается нужная станция. Учитель спит, обняв рюкзак обеими руками. Я по привычке подчиняю себя механическим условиям: "Если он не шевельнется, пока я не досчитаю до пяти после выезда из тоннеля - разбужу". Выезд из тоннеля. Раз, два, три, четыре, пять. Глажу по джинсовому плечу. Быстрый кивок - значит, не спал. И вдруг по его лицу расползается, растягивается улыбка: сдерживаемая, неуправляемая, не стандартно насмешливая, а ласковая. И вот ведь налипла: весь переход с Чистых Прудов на Тургеневскую молчит и улыбается. Ну а я что, я не могу не расплыться синхронно. Так и идем, забавляя народ признаком дурачины...




    ...Или еще: в лифте учитель поет мне первый куплет "Sunny", отбивая такт ногой, так что и кабина грохает в такт. На словах "Sunny, one so true-u-u-u!.." я вспоминаю, наконец, музыку моего детства и подхватываю припев "I LOVE YOU-U-U!!!" как раз в открывшиеся перед суровой тетенькой двери... И в метро у нас случался дуэт - уже "No Woman No Cry" Боба Марли. Музыка сопровождала нас и когда мы уставали от занятий литературой: то он исполнял "Мурку" - убить мою головную боль шансоном, то "Casta Diva" - проиллюстрировать живительную силу великой арии на Обломова...




    ...А вот последнее занятие:

    - Вы, конечно же, хотите услышать от меня, что мне будет Вас не хватать. Так что говорю: О! я буду скучать по Вам!..

    "Вы что - хотите понаблюдать, как я краснею?" - молчу я.

    - Я люблю всех моих учеников... Кого-то - меньше, кого-то... - больше...

    "Вечно бы Вам издеваться, сэр!" - краснею я.

    - Итак, сегодня наша последняя встреча!

    "Я уже плачу от театральности Вашего дурачества!" - смеюсь я.

    - Я не понимаю, почему Вы не плачете!?

    - Ой, мне как-то неудобно... Может, Вы первый начнете?

    - Хм, ну ладно... Ы-Ы-Ы-ы-ы-ы!!!...

    - ЫЫЫ-ЫЫ-ыы-ыы-ы-ы-ы...




    И пусть эхо школьного коридора вечно повторяет наш самозабвенный вопль, потому что того времени (той уймы времени, в которой мы были хозяевами и которую мы тратили на пустяки) уже нет, и никак не вернуть.




    * * *



    Уроки кончились, но литературный клуб никто не отменял, так что мы продолжали регулярно видеться. Однако наши часы резко сократились до минут, в которые приходилось вмещать все произошедшие со мной интересности, глупости и сложности. Так хотелось снова оказаться под взрослым внимательным взглядом, наблюдающим за моим развитием, а порой и направляющим его. Вопросы и темы приходилось копить, собирать в себе, просеивать, корректировать, формулировать, а потом выдавать в кратчайшей информативной форме. Оказалось, что монологи, подготовленные заранее, ухают в бездну так и непроизнесенными. Ответы я получала, но ведь порой так хочется просто поговорить на тему...

    Тем не менее литература не только не ушла из моей жизни, напротив - заполнила ее всю и пропитала собой. Может быть, поэтому я так долго не замечала, что вокруг меня затягивается вакуум. Стало гораздо больше бега по кругу в томительной рефлексии. Почему-то мне при слове "рефлексия" всегда представляется унылая лохматая собака над распахнутой книгой, однообразно стукающая хвостом по полу. Наверное, из-за ассоциации с рефлексами, то есть чем-то безличным и неизбежным (на биологии собака Павлова всегда выступает в роли трагического героя).

    Я со своей страстью ностальгировать по небывшему грезила средневековыми карнавалами, эмигрантской Америкой, Ташкентом и даже студенчеством... Вернее, особенно студенчеством, частью которого я себя не ощущала. Вакуум все затягивался. Воздух кончался, меня трясло. Нужно было что-то предпринять. Я этого не осознавала, но тоскливо-рефлекторно хотела как-нибудь дернуться, куда-нибудь рвануться.

    Ждала удобного случая.

    И вот как-то раз накануне Нового Года... Искренний, неожиданный, бескорыстный порыв дал мне на какое-то время могучие крылья. Воздуха было много, он развевал волосы, дул в лицо, я вдыхала широко открытым ртом и счастливо смеялась, кувыркаясь в невесомости...

    Диссонанс втянул меня обратно, а я... Я и не поняла, что это закономерность. Воздух - это хорошо, думала я, а значит и моя жажда воздуха имеет право на существование. Вывод, который я сделала: вырываться мало, надо развязать этот дурацкий диссонанс, привязывающий меня к земле, отменить его каким-то образом - и отправиться в свободный полет...




    * * *



    В один из первых дней нового года снова метро. "Прямо как два года назад" - уговариваю я себя.

    - Послушайте, Вы уже проехали все станции, где могли сделать пересадку! Вы что, собираетесь до самого Выхино ехать?

    - А-а-а, все равно, мне делать нечего... - не до таких, знаете ли, мелочей, когда пытаешься дышать в вакууме... И потом, я ведь хотела поговорить, не могу же я упускать случай!

    - Мне бы так.

    "Да знаю я, что Вам плохо! Я бы и рада помочь, но мне самой невесело. Я хочу летать и дышать, как раньше!" Поэтому говорю:

    - Скажите, а зачем Вы пошутили в ответ на мое признание? - что за чушь я ляпнула? Зачем? Может, зря?

    - А что я должен был Вам ответить? - он смеется. Да мне и самой смешно.

    - Откуда я знаю!? Придумали бы что-нибудь, - что-нибудь такое, что не вызвало бы этого прилипчивого диссонанса, чтобы мне не было сейчас так холодно...

    - Пора бы уже Вам привыкнуть, что я всегда шучу в ответ...

    "Да-да, наверное, я привыкну... Но я не хочу привыкать не дышать и не хочу отказываться от привычки разговаривать легко и воздушно!" - я молчу, опять молчу...

    - Скажите, почему у Вас такое элегическое выражение лица?

    "А какое еще может быть выражение лица в вакууме?..."

    - Вы хорошо сдали экзамены, получили от меня классную книжку, чего Вы грустите?

    С трудом выталкиваю из себя что-то вроде ответа:

    - Не знаю, что-то со мной странное происходит... Я сама не понимаю, - например, мне надо, чтобы Вы не стояли рядом такой насмешливый, спокойный и видящий меня насквозь!

    - Голова болит?

    - Нет, не важно... Скажите, Вы последнее, что я присылала, не читали? - ну поговорим хоть о чем-то, если все, о чем я собиралась говорить, выходит глупостями.

    - Забыл. Но я прочту обязательно, Вы только не стесняйтесь напоминать.

    - Так Вы ведь, наверное, в ответ шутку напишете...

    Учитель вместо ответа качает головой, вздыхает, возводит глаза к небу - все с улыбкой.

    - Что? - спрашиваю я. Я знаю, я все время веду себя по-дурацки и говорю ерунду, но Вы же тоже могли бы привыкнуть...

    - Ну что поделать, такая у меня натура шутливая. Вы мне стихи присылаете, я Вам - шутки.

    - Но Вы же умеете говорить серьезно! - не спорю, отменное чувство юмора, но одними специями не наешься!..

    - Только на отвлеченные темы.

    - Но... Ведь грустно без серьезных разговоров не на отвлеченные темы!

    Брови вверх, язвительная улыбка:

    - Вы ЗА МЕНЯ беспокоитесь?

    "Я что, должна сделать вывод, что уж Вы-то точно не знаете, что такое вакуум?.." - молчу и пытаюсь увидеть глаза за темными очками.

    - Видите ли, юмор - это прекрасный способ не дать обыденности затрепать что-то ценное. - Лицо с очками стало серьезным, но я продолжала гнуть свою линию:

    - Но нельзя же все время...

    Снова брови вверх и язвительная улыбка.

    - Я выхожу здесь. Вы все-таки решили ехать до Выхино?

    - Да нет, я, пожалуй, тоже выйду... - нет, нет, надо срочно найти какие-то слова, чтоб Вы не засмеялись надо мной, чтобы Вы поняли... У меня кончается время! Куда же оно все провалилось, мое красноречие?

    Выходим на платформу. Стоим. Я смотрю в сторону, потому что, кажется, даже от его куртки веет уверенностью в себе.

    "Зачем Вы отказываетесь от серьезных разговоров со мной? И от серьезных разговоров вообще? Я знаю, Вам смешна даже мысль, что я могу засомневаться в Вашей душевной гармонии, но я же не могу не видеть, что Вы одиноки, что Вы не окружены женой и толпой чудесных детишек, чего бы я Вам желала от всего сердца. Да-да, я знаю, смешна даже мысль, что я могу делать выводы о Вашей внутренней жизни, но я же чувствую - Вы не умеете или не хотите открывать душу. Поверьте мне: хотя открываться страшно, но зато потом - такой полет! Конечно, смешна даже мысль, что я могу давать Вам советы. Я так и вижу Вашу усмешку: "И Вы решили, что Вы - лучшая кандидатура на роль конфидента?" Да нет же! Я про себя постараюсь забыть, я знаю, что смешна даже мысль! Но, может быть, если мне все-таки придут на ум нужные слова, над которыми Вы не засмеетесь, у меня получится... сделать для Вас что-то хорошее?"

    Медленно выговариваю слова:

    -Просто знаете...- как же это, оказывается, может быть сложно - разговаривать с Вами...

    - Кажется, сейчас последует нечто убийственно серьезное. Значит, надо заготовить в ответ убийственную остроту.

    - Не могу. Не получается. Спасибо за книгу. Всего доброго! - Простите меня, я устала и больше не буду чего-то добиваться, мучая себя и Вас...

    Смотрит. Улыбается. Я и забыла, что эти глаза из-за темных очков умеют излучать столько тепла.

    "Слушайте, раз Вы видите меня насквозь, значит, есть надежда, что мои мысленные монологи не напрасны? Помогите мне, Вы же понимаете, что я запуталась."

    Целует в щеку.


    А может, это все-таки не вакуум? Раз я такая все еще живая и смеющаяся. Может, это просто... разреженный высокогорный воздух?



    < >
    |


    НА СЕРОМ ФОНЕ


    Люди были маленькие и почти без рук - они не могли ни до чего дотянуться в мире больших пространств. У них были хрупкие кости и тонкая розовая кожа. Волос не было, только беловатый прозрачный пушок, который светился бы на солнце, если бы небо не было затянуто прорезиненной серой тканью. Человечки передвигались по скользкому блестящему полу застенчиво боком, а от волнения их тела начинали вибрировать. Единственное, что могло бы быть их гордостью, если бы они помнили, что это такое, - глаза, огромные, обитые изнутри синим бархатом и стыдливо прикрытые ресницами.

    Кому-то, наверное, смешно думать о них, но посмотрел бы он на свое отражение в их глазах - что бы он увидел?

    Двое таких вот, мягких и дрожащих, сидели, стараясь не свалиться, на футуристически плавном изгибе из металла. Кто-то, конечно же, удивится, сказав: "Это причудливая фантазия - посадить их рядом, мы же знаем, что они одиноки". Но такое нельзя придумать, это может лишь присниться во сне, значит, это правда.

    Их кожа почти и не кожа вовсе. Сели щека к щеке, и вот они рядом, а между - никаких преград. Потому-то каждый вскоре почувствовал, каким путем по сосудам другого течет запыленный кислород цивилизации. Это было неожиданное ощущение - подстраиваться под чужой ритм дыхания - такое ощущение, которое они могли бы назвать благом, если бы оно было им ведомо. Сердца забились в унисон часто и гулко, их хорошо было видно на просвет сквозь тонкие тела. И вот тогда-то, тогда-то они и закрыли свои глаза впервые не ОТчего, а ДЛЯ чего.

    Они наслаждались дымом своего видения. Холодные перила превращались под ними в древесную ветку, осязалось благоухание живых цветов. Они вспомнили, что когда-то их обнаженные тела были покрыты золотистой шерсткой, а их глаза умели не только поглощать тьму, но и излучать свет. Сияли их робкие улыбки, и весело, ярко искрилась умиленная роса на ресницах, отражая солнечный свет...

    Они не услышали бы ничьего смеха, даже открыв глаза, хотя они тоже знают, что нельзя жить мечтой. Они думали о том, как больно решать вопрос о настоящем и, тем более, будущем, когда вокруг тебя сплошь металлические перила и бетон, а за огромными окнами необозримые пространства, от которых хочется отвести взгляд... Но температура пружинистых комочков, своим биением сотрясающих их тела, была так высока, что серая ткань, заменяющая небо, порвалась со счастливо нелогичным треском.

    И с неба спустился молочный шар. Можно было бы сказать "жар", но некоторые чудеса нельзя называть вслух, можно только на ушко шепотом: "шар...". Они смотрели на него и не могли вымолвить ни слова, хотя и прежде не отличались болтливостью. Они только крепче прижимались друг к другу пылающими щеками, а сладкий запах одурманивал сознание, смешивал мысли, которые останавливались, завязнув в густой ослепляющей достоверности.

    Чем безогляднее растворялись и плавились они друг в друге и в чувстве, тем ниже опускался шар, тем теплее и светлее становилось вокруг них, тем слабее становились мышцы и медленнее мысли. Ах, как хотелось им опять закрыть глаза и только улыбаться и улыбаться благодарно!..

    Сознание бултыхалось, пытаясь бороться. Кровь носилась по сосудам с небывалой скоростью, но легким все равно не хватало кислорода. Шептал убаюкивающий голос: "Ах, дыши молоком, вокруг все станет белым и чистым, только доверься..."

    Но маленький человечек с усилием удерживал глаза открытыми. Сдвинув брови, он пытался посмотреть вверх, что ему, конечно, не удавалось, но он, скрывая стон, сжимал маленькие зубы. Рывок - разодралась тонкая кожа на месте соединения. На его теле зияла длинная рана, но он, не оглядываясь, убегал, уходил, уползал в сторону. Все его мякенькое тело трясло, как от разрядов электрического тока, ноги гнулись во все стороны и с трудом отрывались от земли, чтобы сделать шаг, в голове кипело, глаза, закрывай их, не закрывай, уже ничего не видели.

    Он отбредает, дрожа и тяжело дыша, и садится неподалеку на знакомую и безопасную металлическую дугу перилл. Он жестом просит ничего ему не говорить, хотя вокруг и так безучастное молчание. Он все сам знает и понимает, ведь, хоть он и похож на дитя, в его большие глаза успело многое упасть. Вот только он одного не может понять: как из синих глазок его, такого маленького и незаметного, могут литься и литься безудержные соленые ручьи...

    Он говорит себе твердо, и впервые слышен его тихий голос: "Было бы лучше, если бы этого не было бы. Нет, слишком много "бы", просто: ничего не было".


    < >
    |


    ЧУДО


    Подол его синей мантии волочился по полу и собирал пыль, расчищая узор из плиток. Она старалась наступать только на темные плитки (из-за этого походка получалась немного прыгающая). Чистая полоса на полу напоминала поломоечные машины в метро. А в это время в ее груди дрожал хрупкий сосуд, и она чувствовала, что чем дольше она балансирует на грани веры и неверия, волшебства и нелепости, тем более хрупким он становится. Настойчивый образ поломоечной машины способен был раскрошить его в пыль, поэтому девушка перевела глаза с подола мантии на спину волшебника и в густой синеве шелка почерпнула уверенности. Ее шаги стали такими же ровными и спокойными, как его, хотя она по-прежнему ступала только на темные плитки пола - просто теперь она об этом не задумывалась.

    В голове вообще исчезли все мысли, так было лучше, ведь торжественная минута приближалась, а лишняя мысль легко могла все испортить. Волшебник открыл одну из дверей и оттуда покатились камешки, пол комнаты была покрыт ими сантиметров на десять. Они были, в основном, синие и красные, но попадались и переливчато-серые. Она носила такой на веревочке в детстве: с одной стороны он казался желтым, с другой - синим, и она надевала его то так, то сяк, в зависимости от настроения.

    Скинув босоножки, девушка вошла в комнату. Приятно было чувствовать, как ноги погружаются в прохладные камешки. Ее немножко ослепил свет из большого окна напротив. Она прислушалась к своим ощущениям, стараясь подчинять движения любому колебанию ветерка, который ей почудится: прошла на середину комнаты, остановилась, сдвинулась на два шага вправо и потом еще на один прямо. Не переставая заворожено смотреть в окно, она присела и правой рукой взяла камешек. Тот, который первым покатился по пальцам. Она поднялась и только тогда взглянула на свою ладонь. На ней лежал гладкий шарик из переливчато-серых. Может быть, он не отличался от сотен других в этой комнате, но именно сейчас она точно знала, что этот - единственный: Камень, Исполняющий Желания. Вокруг него как будто было свечение, а когда она подняла его к глазам и посмотрела на свет, то увидела внутри него неясное движение.

    Мыслей в голове по-прежнему не было, и это было хорошо. Желание можно загадать только один раз, поэтому она просто ждала. Вдруг в поле ее зрения попало лицо волшебника, он стоял спиной к окну и смотрел на нее. В который раз она, сощурив близорукие глаза, вгляделась в его безупречно седые волосы, в морщины, говорящие о том, как чудесно слушать его смех, в глаза, глядящие неизменно ласково, но откуда-то очень издалека... Ей показалось, что в ней зазвенела струна, а в голове прозвучал собственный голос:

    - Хочу, чтобы он меня поцеловал!

    Камень выпал из руки, мелодично звякнув, и она, улыбаясь и удивляясь себе, направилась к выходу. Волшебник пошел следом за ней. На секунду ей показалось, что он в растерянности, но вскоре он уже шел рядом и разговаривал с ней, невозмутимый, величавый и спокойный, как обычно.

    Больше всего ее интересовало то, каким же образом ее желание может исполниться. С какой стати и по какому поводу? Постепенно радостная легкость улетучивалась. То, что он говорил, было, как всегда, интересно и важно, но ничуть не приближало его к ней, ничто не менялось. Волшебник замолчал, и последние несколько минут пути они проделали не говоря ни слова.

    Идти молча было еще нормально, но сидеть рядом на скамейке и молчать - почти невыносимо. Ей захотелось немедленно исчезнуть и остаться наедине со своей досадой. Как-то все так по-дурацки получалось, она уже жалела, что согласилась идти за камнем, к ней вернулись прежние сомнения в существовании волшебства. Свечение с движением в камешке наверняка были плодом ее воображения! А еще он... Сидит и молчит, не пытается ей ничего объяснить.

    Неожиданно волшебник наклонился и чмокнул ее в щеку. Быстрота и абсолютная неуместность этого поцелуя будто включили в ее голове прожектор, внезапная догадка настигла ее как удар. Ну, конечно! Как она могла поверить... Не было никакого Камня Исполнения Желаний - просто доброму волшебнику захотелось заглянуть в ее душу, узнать, о чем мечтает его ученица. А она? Что она смогла показать ему? Как же стыдно! Позор тому Ахиллесу, что выставляет обнаженные пятки на всеобщее обозрение.

    Сосуд в ее душе был смят и раздавлен, и смятой себя чувствовала она сама. Собрав последние остатки достоинства, она повернулась к волшебнику и, не глядя ему в глаза, сказала:

    - Спасибо, не надо.

    Что-то сдавило ей горло, и слезы закрыли от нее все...


    Когда она пришла в сознание, то обнаружила, что в полупустой студенческой столовой седой профессор в сером костюме обнимает ее за плечи, и целует в мокрые глаза, в лоб и волосы. И от его торопливого мягкого голоса и таких близких глаз ей кажется, что она, изумленная и доверчивая, сейчас утонет в его тепле. А он все спешит ее уговорить:

    - Нет же, нет, утешься, милый ребенок! Ты же видишь, на самом деле все гораздо проще, сложнее, а главное - куда прекраснее, чем мы себе представляем!..

    Она сморгнула со слипшихся ресниц последние слезинки, увидела прямо перед собой густо-синий галстук и на этот раз поверила, уже безоговорочно.


    Произведение вошло в лонглист конкурса. Номинатор - Сетевая Словесность
    © Варвара Глебова. Слова. Вслух и молча

15.04.11. ФИНАЛИСТЫ конкурса-акции "РУССКИЙ ХАРАКТЕР: НОВЫЙ ВЗГЛЯД" (публицистика) - в рамках Илья-премии:: 1. Кристина Андрианова (Уфа, Башкирия). По дороге к надежде, записки. 2. Вардан Барсегян (Новошахтинск, Ростовская область). Русский дух, эссе. 3. Оксана Барышева (Алматы, Казахстан). Верность родному слову, эссе. 4. Сергей Баталов (Ярославль). Воспитание характера, статья. Уроки рыбьего языка, или Дао Иванушки-дурачка, эссе. 5. Александр Дудкин (Маза, Вологодская область). Болезнь роста. Лишь бы не было войны. Бессмысленная беспощадность. Коллективизм индивидуалистов, заметки. 6. Константин Иванов (Новосибирск). Конец русского характера, статья. 7. Екатерина Канайкина (Саранск, Мордовия). Русский характер, эссе. 8. Роман Мамонтов (Пермь). Медный разрез, эссе. 9. Владимир Монахов (Братск, Иркутская область). Доморощенная сказка про: русское "можно" и европейское "нельзя", эссе. 10. Евгений Писарев (Тамбов). Зал ожидания, заметки. 11. Дмитрий Чернышков (Бийск, Алтайский край). Спаситель №25, эссе. 12. Галина Щекина (Вологда). Размышления о русском характере, рассказы. Конкурс проводится Фондом памяти Ильи Тюрина, журналом "Журналист" и порталом для молодых журналистов YOJO.ru. Окончательные итоги конкурса будут подведены в Москве 14-15 мая 2011 года – в рамках литературных чтений "ИЛЬЯ-ПРЕМИЯ: ПЕРВЫЕ ДЕСЯТЬ ЛЕТ".


ПРОЕКТЫ ЛИТО.РУ

ТОЧКА ЗРЕНИЯ: Современная литература в Интернете
РУССКИЙ ЭПИГРАФ
Литературный конкурс "БЕКАР"
Имена Любви
Сатирикон-бис
Дорога 21
Шоковая терапия

Кипарисовый ларец
Кирилл Ковальджи
Памяти А.И.Кобенкова
Дом Ильи

ССЫЛКИ

LCD-телевизор SONY KDL-52W4000. Телевизоры жк sony на заводы. Вы можете узнать канал вкт программа передач и на завтра онлайн
hybnerbn.ru, соединение стена ванна.
организация концертов любовь успенская
Видео курсы для дома Обучающее видео - Даша-следопыт Часть 1 Скачать бесплатно.




 

© Фонд памяти Ильи Тюрина, 2007. © Разработка: Алексей Караковский & студия "WEB-техника".