Илья-премия


2009

НОВОСТИ ЛИТЕРАТУРЫ

  • 09.05.08. ПРОЗА
  • Юлия Шералиева (Москва). Рассказы и сказки

    Год рождения - 1982. В настоящий момент живу в Москве, много путешествую. Пишу примерно с 2002 г. Культуролог, занимаюсь миротворчеством.


    ДЕТСТВО


    Наталья Медведева пела, как только она одна могла петь "в 70-х, когда жизнь началась". Моя жизнь началась в 80-е, да и пою я другое.

    Мои 80-е это зимой трещит кожура мандарина, выдавая эфирную радугу и предчувствие Нового Года. До него ровно миллион лет, никак не меньше. Запах искусственной елки, которую папа купил еще в Рудольштадте, едва ли не на площади у ратуши и больницы, где родилась я. Шапки с плетеными косичками позади. В них не повернуться и, видимо, с тех пор у меня боязнь замкнутого пространства. Шубки из искусственного меха и варежки на резинке. Кобура, выпрошенная у папы и позирование у зеркала с ней и в фуражке. Из детского сада меня забирает какой-то Артур, потому что родители застряли на работе. Папа часто в командировках, приезжая, привозит нам модные штуки и пластинки. Когда родителей нет, мы с сестрой пляшем и выбираем себе чудиков из "Modern Talking". Сестре все время достается Андерс, мне жутко завидно - ведь как раз мой тип.

    Обожаем двигать мебель в комнате, забираться на шкаф и торчать там, вовремя свешиваясь, чтобы напугать маму.

    Колготки с двумя полосками-рогами мама, надевая, дергает наверх, до подмышек, так сильно, что у меня кружится голова.

    Летом мы ездим в довоенный Душанбе или в Узбекистан, там ишаки и самые вкусные в мире гранаты. Небо низко, а лето долго. Днем я провожу все время с дедушкой Шерматом, который жив, а ночью рассказываю о своих приключеньях дедушке Алёше, который умер до моего рождения - я никогда и не видела его, кроме как на фото и во сне. Дедушка Шермат. Я произношу имя, нет - это странное буквосочетание, как из сказки, из далекой средневековой восточной сказки, и мгновенно переношусь в гости к солнцу. К лепешкам, неизменно пахнущим тмином. К гранатам, цветущим, делающим прекрасней день, к летучим мышам, делающим таинственней ночь. Я произношу твое имя, дедушка, и оказываюсь прямо перед старым домом, где было детство и колодец с водой, который сделал ты. Ослик, в горах неподалеку, который кричал так громко и смешно, что мы, маленькие, смеялись до колик, до боли в животах. Красивая молодая женщина, каждое утро спускавшаяся в общий двор, что бы покормить грудью младшего и присмотреть за остальными - сколько их, пятеро, семеро? - детьми, пока они играют, шумя. Большой высокий белый забор из камня - настоящая громадная стена, за которую мы мечтали даже не попасть, а хотя бы просто хоть одним глазком взглянуть. Нам говорили, что за ней верблюд, и мы на спор, нещадно перевирая друг дружку, рассказывали, что видели горб, а то и два, а некоторым "везло" и самого хозяина верблюда увидеть.

    Вспоминаю, как ночью под утро к нам на балкон в доме кто-то залез и мы страшно перепугались. А дедушка, смелый и решительный, совсем как подобает настоящему главе семьи, спокойно пошел проверять, кто же это. А обнаружив простого бедняка, забравшегося к нам за неимением другого подходящего места, чтобы помолиться, строго приказал нам не беспокоить бродяжку до тех пор, по крайней мере, пока тот не совершит намаз.

    А однажды дедушка сильно напугал нас, выбежав среди ночи в чапане - красивом стеганом халате - истошно крича "Шайтан! Где топор?!". Это он так возмутился слишком затянувшимся веселым тоем по соседству - ведь было поздно, а в доме спали мы, дети.

    Потом был другой дом. Большой, просторный, с деревянными скрипучими полами в широкую доску, не в пример среднерусским домам - светлый, побеленный, цвета редкого песка. Совсем рядом была мечеть. Настолько рядом, что по утрам, ребенком, я часто злилась - кто же будет молиться в 5 часов?! Никто, зато разбужены все. Спустя некоторое время я уже тосковала, если мулла пел чуть позже или я сама пропускала эти космической красоты и силы звуки.

    Вокруг дома был фруктовый сад, а над топчаном в центре его увивался виноград, струясь и ползая, сплетаясь, почти интимно, прямо над нашими головами. На этом топчане, в сетчатой виноградной тени дедушка сидел целыми днями и звал нас, детей, и часами чистил огромными, цвета печеного яблока пальцами какой-нибудь фрукт.

    Дедушка Шермат не умеет читать, и те письма, что я ему шлю, для него прочитывает вслух бабушка Сарапай. Всякий раз при получении письма, или при встрече, или прощаясь - дедушка так горько плачет, так тепло и щемяще, что мое сердце хочет разорваться на части, улететь прочь - все, что угодно, лишь бы он так не плакал больше никогда. Я не знаю, переживает ли так сердечно за меня и мои встречи-разлуки кто-нибудь еще?

    Дедушка совсем неграмотен и даже вовсе не знает точной даты своего рождения, а ему снятся ангелы. В белом, если приходит беда - белый на Востоке цвет траура. Он разговаривает с ними, и они обращаются к нему по имени. Мой дедушка - просветленный.

    ...В моем детстве были чешки, кеды и группа "Мираж". Во дворе мы все время поем о том, что "Музыка нас связала" и обмениваемся анкетами "твой кумир: Богдан Титомир любимая прическа: Каре".

    По телевизору все время показывают голого мужика в клетке, чья жена говорит, что это - человек-собака.

    80-е это плащи с плечиками шириной в чемодан, первые кино с серо-зеленой тощей эротикой, кабельные каналы, варенка, начесы "я-забыла-вытащить-руку-из-розетки", вечерние наряды в последовательности лодочки-лосины-пуловер-клипсы-челка. Папа заставляет кататься на лыжах за домом в новом районе, нам жарко и хочется домой, но нравится падать и хохотать, глядя в небо. Придем домой и будет вкусный мамин обед и радио. Первый клип Аллы Пугачевой - там она тоже в лосинах и пуловере.

    Это уже позже моя сестра уехала на Канарские острова с Богданом Титомиром, а я считала дырочки в потолке мастерской человека-собаки. Позже мы узнали, что дома в Таджикистане больше нет, умер от старости ишак и барана, с которым я отлично ладила, зарезали к Ураза-Байрам.

    Я думаю, что рай не на Алтае-Индии-Тибете и даже не у "ног наших матерей". Рай и не в 80-х. Он там, где осталось наше детство.

    Может, повторить это чувство того неосознаваемого счастья мы так и стремимся, создавая новую семью?



    ОДИНОЧЕСТВО


    Выхожу на улицу. Никого. Ясно - ночь же. Холод обхватывает, щиплет - пробуждает. Внезапно снова все вижу, слышу, чувствую. Вернулась. Вышла - никого нет. Тебя нет. Тебя нет, значит и никого или наоборот? Каждый день я смотрю в стены, всматриваюсь в лица, заглядываю в морды собак - а что? - гляжусь в зеркало, ах да, это же я, с собой нельзя; внимательно жду у дверей - никого. Тогда возвращаюсь к зеркалу - там я, а это уже все-таки кто-то. С собой интересно, только очень долго, конечно, нельзя. Каждый день столько лиц, приятных, хороших лиц, некоторые даже очень хотят посмотреть, подойти ближе, еще ближе, пробуют заговорить, подают знаки, сигнализируют - эй, это я, я тоже ищу, тоже хочу, но - нет, не на моем языке говорят, они не на моем языке даже свои волосы причесывают, не то что знаки подают! А их много, кто сигнализирует, очень много, каждый день разные и такие интересные, что иногда это даже дает забыть, что я вообще кого-то ищу. Бывает, подумываю о простой замене всеми одного - не получается. Все равно что-то внутри настойчиво теребит - нет, не то, тебе не то надо. И тогда я ухожу, прямо внутрь, закручиваюсь по спирали, до самой точки, бесконечно малой частицы, как китайский "шар в шаре", что там улитки-черепахи со своими домиками; бесконечно углубляюсь в себя на бесконечную глубину и там постигаю все. Достаю все, что хочу знать, могу много и подолгу беседовать с собой и с кем хочу, нырять в такие загадочные звездные пространства, матовые, глянцевые, любые, такие нежные, что тут же принимаюсь плакать от того, как это здорово и хорошо. А иногда соединяю ладони в листики, раскрываю их и поднимаю вверх - ловлю дождик. Воображаю летний мягкий теплый дождь, как слезы и как молоко; свет, какой бывает только в предвечерний час и все - уже нет одиночества совсем. Есть дождик. Дождик-друг, дождик-поверенный, советник. Нет одиночества. Нет одиночеству. Оно так сильно, мощно, так плодотворно, когда оно есть - можно часто и пафосно по-настоящему Творить! Но оно безрадостно, хоть и продуктивно. Я даже могу допустить - оно желанный гость, но не тогда, когда лишь одиночество твой друг. Тогда так много этого одиночества, оно хозяйничает, поселяется, занимает все пространство, уже в привычном доме не вмещаясь, и давит, душит, не давая дышать. Одиночество - мой друг! В нем можно утонуть, захлебнуться, задохнуться можно им. "Когда поймешь, что одиночество - благо, " - сказал Виктюк, - "тогда почувствуешь себя счастливым". Я так не могу пока. При нем слишком часто мечтаешь, а тут и до ухода в точку, в ничтожно малую частицу недалеко. И можно потеряться, уйти и не вернуться, пропасть в дождях, лунах, сладких теплых ночах, песках, долгих, вкусных, красивых звуках, протяжных, как молитва-плач муэдзина. Когда одиночество еще не везде, не совсем все вокруг тебя поглотило, можно что-то придумать. Можно вырядиться, например, морячком, отважным, страстным малым или наоборот - таким прозрачным, эфемерным юношей; придумать имя, время, место и историю и носить это все единственным багажом на ближайшие несколько суток. А можно сесть в воображаемом вечере на пирс и, наслаждаясь воображаемым же розовым морем, быть "девочкой-тонкие-ножки-в-море-мочила". Или слушать музыку - мой спаситель! - из старого патефона, слушать, как он зашумит, зажужжит, сначала тяжело, нехотя, а потом - вдруг зальет решительно все вокруг светом музыки Вертинского или еще какого-нибудь последнего странствующего серебряного принца, если есть эти принцы кроме него. Еще хорошо сидеть на подоконнике в теплый, радостно-грустный вечер в нестерпимо щемящее лето и, глядя в небо, отдавать ему свою печаль. Вообще можно много чего.

    Я хочу, чтоб ты рядом был. Как в том кино - "хочу, что б она обвила меня ногами, обняла меня руками..." Это я хочу обвивать тебя ногами, обнять тебя тепло-тепло, руками-лианами; раскачиваться, как красивая обезьянка. Хочу забыть, где ты, а где я, не чувствовать твоих-моих пальцев, ощущать бесконечный туман в голове, не понимать, что происходит вокруг, хочу не соображать ничего; смотреть на тебя безумным взглядом, утопая время от времени в твоих глазах, падая камнем в глубину.

    Но...

    ...Вышла на улицу. Холод вернул сюда, в "здесь". Никого. Кроме меня. Но не я же одна населяю этот мир! Не может же не быть никого, кто мог бы говорить со мной на одном языке? Молчать со мной на одном языке? Молчать. Я забыла уточнить. Я прошу даже только молчать. Только условно, условно-четко, честно, чисто, без вредных примесей, как притча, как у Брехта - только короткие фразы, слова-предложения, слова-письма, слова-поэмы на века. Чтобы слово - и ясно. Чтобы жест - и половина всех ворохов мыслей успокоилась, выровнялась и понялась. А еще лучше - взгляд. Как в кино, когда план выделяет надолго, минуту или две, глаза, только глаза героя и в этих глазах - все. Есть что-то красноречивей балета или немого старого кино?

    А еще пробовала не искать. Совсем. Так даже лучше. Можно сесть у двери, как собаки сидят, и ждать. Только непременно нужно быть готовой, если придет. Сижу. Иногда - на улицу, но ветер всегда возвращает. Невозможно оставаться в себе, если постоянно что-то раздражает-мешает. Вообще если не вовремя вернуться, можно очень расстроиться, начать плакать, переживать. Печаль горька, слезы солоны, лишь цветы как звезды - нежны и близки, и что за английская поэтесса сказала это? Так вот, я то сижу, то выхожу. Вообще, стоит только от чего-то отказаться, по-настоящему, искренне отказаться, как оно тут же придет. Но это если от "чего-то". А вот от кого-то нельзя. Или можно, но только очень-очень трудно. Я знаю - только откажусь - и все получу, но отказаться просто не хватает сил, не такая еще душа у меня широкая. Может, и не придет никто, вообще никогда, такое тоже может быть, я думаю. Но вдруг нет? Вдруг есть? Тогда где? И когда? И как? Тогда до встречи? Не понимаю.



    СКАЗКИ


    О.Дону Лаурису, о.Кристиану, о.Яну,
    а также о.Мирославу-Хуберту



    Ю-Ай
    Человек
    Про Девочку
    О рыжем парике и мешке апельсинов


    Ю-Ай
    Китаец Ю-Ай был вполне симпатичным мальчиком. Он был молод, хорош собой, ловок и сообразителен. Как только он понял, что взрослеет, Ю-Ай начал искать себе применение, чтобы быть полезным людям. Он хотел устроиться писарем к одному богдыхану, но ему ответили, что, во-первых, он очень молод, а значит, неопытен, а во-вторых, довольно нагл и излишне инициативен. Так и не поняв, каким ему надлежало быть, Ю-Ай пробовал работать поваром у одного богатого человека. Но ему быстро наскучило работать руками, совершенно не заботясь о росте ума. Тогда он пошел в чайный дом, где в день получения заработка разбил глиняный чайник стоимостью ровно в его жалованье. Позже ему удалось найти довольно хорошее место: он трудился переплетчиком книг, и, хоть платили ему мало, все же он был счастлив, имея возможность познавать все новое за своей работой. Но вскоре хозяин лавки книг умер, а новый выгнал Ю-Ай на улицу, сказав, что вторая часть его имени означает "Луна", т.е. он изменчив, и доверять ему будет невозможно. Потом долго еще Ю-Ай искал себе применение - позировал художнику, помогал ему с выставками, играл в спектаклях, мы посуду, готовил еду, строил хижины. Однажды, когда Ю-Ай дрался за деньги на главной площади города, он поймал себя на мысли, что стремился совсем не к этому, а всегда мечтал делать что-то полезное, светлое, доброе - что-то, что в искусстве или в добрых делах способно улучшить мир. Тогда Ю-Ай ушел прямо с боя, не окончив его, под свист и крики. Он стал спрашивать всех людей в округе, абсолютно всех, кого встречал в своем городе и во время странствий, где он может пригодиться, где нужно помогать больным, развозить еду голодным, учить безграмотных. Но счетовод уткнулся в свои записи, ведь ему нужно было закончить отчет за год; торговец рыбой сказал, что у него рыба протухнет, если он будет отвлекаться на всякую ерунду, а мандарин просто отвернулся.

    Ю-Ай устал, ему было горько и одиноко оттого, что он не может принести ничего хорошего людям: ни украсить этот мир, ни изменить его к лучшему, ни подарить счастья. Ему было всего 24, но он был совершенно разбит и утомлен душой. Он был очень несчастен, сознавая, что он словно пустой сосуд с разбившимся дном - он не может быть полезен, но должен продолжать жить, не зная своего места и предназначения.

    Тогда Ю-Ай пошел на край своего города, нашел там самую зеленую траву под самым синим небом, море цветов, какие он любил больше всего на свете, и лег на землю. Ю-Ай раскинул руки в стороны, улыбнулся, глядя прямо в небо, мысленно сосредоточился и через мгновение рассыпался в прах, удобрив землю. Сразу же в этом месте выросли прекрасные цветы, розы, глицинии, пионы - люди потом не раз придут сюда с детьми и возлюбленными проводить время вдали от суеты и дел. Теперь Ю-Ай был совершенно счастлив. "Вот так я, наконец, принес людям хоть какую-то пользу" - такой была последняя его мысль.





    Человек
    В одном городе, старом-престаром, почти как мир, жил Человек. Ребенком он был очень смышленым - всегда играл в разнообразные игрушки и никому не мешал - ведь это большое счастье для окружающих. Часто один уходил на берег моря или в рощу неподалеку и возвращался оттуда с ворохом листьев и трав или горстками ракушек. Ракушки Человек прикладывал к своему уху, затем пытался приложить к уху мамы или еще кого-нибудь (если дотягивался), но, в любом случае, никто никогда не понимал, зачем он это делает. Он же, новым друзьям предпочитая старых, ходил на берег моря с уже найденными ракушками и с помощью ветра собирал звуки моря в них. Придя домой, Человек любил складывать свои старые ракушки с новыми звуками в разных комбинациях и тогда получалась Музыка. Родители тогда еще маленького Человека, глядя, как он возится с какими-то ракушками, очень радовались: ведь их сын, такой молодец, всегда сам находил себе развлечения и занятия.

    Порой, когда ракушки переставали звучать (а такое бывало), или ему вдруг становилось грустно, Человек шел в рощу. Роща представляла собой некое подобие светлого редкого леса с несколькими деревцами, которые всегда были рады Человеку. Они были рады ему, а он улыбался им в ответ. Человек находил какое-нибудь наиболее удобное место - неважно, оно могло быть в приятной тени или светлым и приветливым - главное, чтоб Человек мог быть ближе к деревьям. Тогда они заговаривали с ним, склоняя к нему свои могучие ветви и ласково, чтобы не задеть его, кланялись ему. Человек обнимал деревья, понимая смысл их слов, фраз, которые пели их кроны, смешиваясь с песнями нежного ветра. Так он проводил в роще целые часы и тогда - что, правда, случалось довольно редко, - Человека принимались искать. Зная его предпочтения, всегда безошибочно обнаруживали его лежащим среди кустов или ароматных цветов, счастливым и почти обезумевшим от счастья. Тогда люди пугались и относили маленького Человека в дом и не пускали его никуда по нескольку дней. Но и в такие дни Человек не скучал - из собранных во время прогулок листьев и цветов он сочинял Стихи и цветочные лепестки пахли так, что все его существо вновь оказывалось среди душистых трав и деревьев.

    Часто птицы, которые любили Человека так же, как и он их, насмотревшись на дальние страны, в каких успели побывать, земли, какие не видел никто в тех краях, где жил Человек, приносили ему в своих взглядах всю красоту и непостижимость остального мира. И тогда Человек принимался рисовать - повсюду, на земле, на песке, в воздухе - причудливые пейзажи и изображения необычайных животных или невиданных растений, о каких ему поведали птицы.

    Если Человек - и в детстве, и когда был постарше, - приходил за новыми звуками на берег моря, то часто, осторожно войдя в бушующие волны, ласково касался их, гладил, слушая их шепот и отвечая им. Его руки скользили по теплой соленой воде, которая, казалось, старалась не обжечь солью, не позволить замерзнуть Человеку. Руки скользили, ловя каждый порыв волн, и тогда все движения Человека принимали какой-то странный оттенок, несли тайный смысл, постепенно превращаясь в прекрасный причудливый танец.

    Так прошло детство Человека. О том, что оно прошло, он сам не догадывался - ему стали все чаще напоминать об этом люди. Надо заметить, что еще в самом детстве Человек, навещая своих друзей птиц, деревья, цветы, ракушки, волны - всегда заботливо ухаживал за ними и помогал им. Подвязывал вдруг заболевшие деревья, сращивал их нежные сломанные ветки, выбрасывал ненужные морю обломки старых кораблей, подкармливал зимой птиц. Лес же, в свою очередь, всегда охотно делился с Человеком самыми вкусными ягодами, дарил травы, если он неожиданно заболевал; море залечивало ему ранки своей целительной солью и делало здоровым его тело. Но когда Человек стал взрослым, ему стали говорить, что необходимо заняться чем-то полезным, чтобы прокормить себя. Человек думал: "О чем они говорят?... я совсем не понимаю их... Прокормиться? Но ведь у меня есть все!" Когда он отвечал, что все необходимое ему дарят друзья, люди смеялись и просили показать их. Они всегда видели Человека в одиночестве, хотя часто и очень счастливым, но никого с ним рядом не было. Тогда Человек объяснял, что всегда может прокормиться тем, что ему дает мир вокруг. Но люди, смеясь еще громче, говорили, что этого недостаточно. Человеку было достаточно - как может не хватать всего мира? Именно тогда он впервые подумал, что вот бы ему превратиться, скажем, в дерево. Быть таким же гибким, стройным и сильным. Укрывать маленьких зверей от дождя, быть обласканным ветром. Тогда душа Человека была бы абсолютно счастлива. Ведь только так можно было ощутить все единство этого мира: дерево бы питали соки, исходящие из земли, которую в свою очередь удобряли где-то красавицы-коровы или увядшие цветы. Сок, бегущий по корням Дерева, давал бы жизнь и красоту лепесткам и цветам его, пыльца которых так нравилась пчелкам, гибким ветвям, на которых любили бы отдыхать птицы. Так Человек был бы совершенно счастлив.

    Но, в конце концов, чтобы не расстраивать людей, он пошел посмотреть, чем живут другие - вообще-то он был уверен, что у каждого из них есть своя роща или поляна, просто, может, не такая щедрая и ласковая, как у него, и им не хватает даров, которые им предлагают. Выйдя в центр города, Человек очень удивился, увидев большие странные ряды из длинных столов на старой - впрочем, очень красивой - площади. Ему объяснили, что здесь нужно торговать, сказав, что это рынок. "Торговать" означало делать что-то, что может быть полезным и понравиться другим, и получить за это деньги, на которые потом можно будет самому купить что-то приятное и полезное. Человек и тогда не понял, зачем такой извилистый путь - он ведь и так может получить все, что хочет - но, не желая расстраивать людей, решил попробовать. Вспомнив, что он умеет делать, он попробовал начать с Музыки. Люди собрались вокруг, ожидая чего-то интересного. Желая порадовать их, Человек разложил свои любимые ракушки в таком порядке, чтобы Музыка была веселой. Он закрыл глаза от удовольствия, ему казалось, что он не на мрачном, душном, полном людей и неприятных запахов рынке, а что он снова на своем берегу слушает прекрасный далекий ветер, несущий ему вести с юга, севера, запада или востока. Открыл глаза Человек от громкого шума - часть людей возмущалась, а часть, как обычно, смеялась, хватаясь за животы. "Что это он себе удумал!" - говорили они - "Собрал ракушек, каких в нашем городе пруд пруди, разложил их перед собой, закрыл глаза и сидит, ждет чего-то! Чего? Чтобы мы ему за этот номер деньги платили?!" И разошлись.

    Человеку стало грустно, что люди, наверное, плохо слышат и не могут познакомиться с Музыкой. Ведь даже весь мир раскачивается под ее ритмы, вся Вселенная дышит с ней в унисон.

    На следующий день он, подгоняемый советами родственников и соседей, снова отправился на городской рынок. В этот раз он, увидев заезжих циркачей на площади, обрадовался - он ведь умеет танцевать. И он затанцевал. Задвигался, повторяя движения волн, их порывы - то мягкие и спокойные, то сильные и властные, как само море. Толпа вновь забурлила, зашумела, на этот раз уже более недовольно. "Иди отсюда, сумасшедший! Опять пришел! Ты мешаешь смотреть нам представление этих прекрасных актеров!" - кричали одни. "Да нет же, сумасшедших надо гнать в больницу - они смущают нас и не дают торговать!" - утверждали другие. Человек снова поплелся домой.

    Спустя несколько дней совсем раздосадованный Человек подумал, что, должно быть, причинил немало неприятностей людям на рынке и тем, которые так настойчиво советовали ему научиться заботиться о себе в жизни. Он все чаще тосковал, вспоминая свою рощу, свой берег своего же, такого родного моря, но теперь ему говорили, что в его возрасте, когда он уже взрослый, постоянно пропадать там было неприлично. Тогда Человек, хорошенько подумав, решил пойти на рынок и извиниться перед всеми, кому он так досадил. Он собрал все свои раковины, лепестки самых прекрасных цветов, листья различных деревьев с изящными узорами и задумал подарить это все тем, кому причинил так много беспокойства в прошедшие дни. Придя на рынок он с тревогой заметил, что взгляд у сторожа при входе на саму площадь какой-то странный. Сторож страшно ухмыльнулся и толкнул в бок стоящего рядом торговца. Постепенно по рынку пошел неприятный шепоток, и вот уже несколько продавцов направились к Человеку. Он подумал, что может унять их гнев, если покажет, какие он принес им подарки. Он открыл свою сумку и развернул ладони, полные самых дорогих ему вещей. Как бывало и прежде, некоторые дружно засмеялись, а часть толпы угрожающе двинулась на него. "Да что он опять заявился сюда?!" - злобно крикнул кто-то, скорее обращаясь к толпе, чем к самому виновнику беспокойства. "И что он прет сюда все время всякий хлам?" Кричавший подошел вплотную к Человеку и одним пинком ноги вышиб все содержимое из его сумки. Листья моментально помялись, изорвались, ракушки врассыпную покатились по площади; кто-то споткнулся о них, кто-то достал палку и вот уже вся толпа, разъяренная, разгневанная, зловонная, бросилась на Человека. Он, с секунду постояв в недоумении, замотал бессмысленно головой, будто отрицая все происходящее, не желая его принимать, и, истошно закричав, так, будто крик вырывался у него из самого сердца, побежал что есть сил. Бежал он отчаянно, горько рыдая и крича, бежал к себе, в свой мир, к своим соснам и дубам, на ходу снимая стеснявшие башмаки и одежду. Так бежал он, запыхавшись, довольно долго, и уже совсем вдали была оторопевшая и удивленная толпа, когда показался его лес. Человек, хоть и устал, все же ускорил шаг, сделав бег еще более отчаянным, и на ходу, сорвав последний клочок одежды с себя, внезапно застыл и превратился в прекрасное дерево.





    Про Девочку
    Однажды Девочка, как обычно, села у раскрытого окна. Она и раньше - точно так же, как и сейчас - усаживалась у окна в своей комнате и принималась смотреть. Смотрела, конечно, в окно, на улицу, и иногда к ней прилетал Голубь. Голубь был белым и красивым. Вообще-то, в самый первый раз Девочка о нем только услышала - ее мама рассказала ей, что пока Девочки не было (она гуляла по лесу, примыкавшему к городу), к ним на балкон, на котором никогда не цвели цветы, несколько раз прилетал какой-то голубь. То, что это был не обычный голубь, а Голубь, Девочка почувствовала сразу. Почувствовала всей душой, всем сердцем и пожалела, что в это ее досадное отсутствие он не сумел ее застать. Думая об этом, Девочка выполняла свою обычную работу на кухне, той самой, где был балкон. Вдруг она почувствовала чей-то пристальный взгляд и, смутно обо всем догадываясь, повернула голову и увидела его! Своего Голубя! То, что это был именно он, Девочка, конечно, нисколько не сомневалась. Он был большим, белым и явно очень добрым. Его взгляд показался ей очень мудрым, родным и спокойным. Таким, будто он что-то знал, возможно, хорошее, важное, и хотел сказать ей об этом. Так она познакомилась с ним.

    Спустя время, он стал прилетать уже прямо к ней, к окну ее комнаты, а иногда она внезапно поворачивала голову к окну именно в тот момент, когда он, просто пролетая мимо, хотел поприветствовать ее. В такие минуты она успевала увидеть лишь его ускользающий взгляд.

    Вскоре она стала по-другому видеть и остальных птиц. Когда они кружили над двором дома, в котором жила Девочка, ей казалось, что и они - так же, как Голубь, - хотят приветствовать или порадовать ее, взмахом ли своих крыльев, красотой ли своего полета.

    Вот и теперь Девочка с удовольствием устроилась поудобнее прямо у широкого подоконника и, глядя в проем распахнутого настежь окна, стала вспоминать свою жизнь. Она смотрела вниз на черепичные крыши домов и вспоминала, что точно такая же крыша были у дома ее друга. Того, самого первого, что так и не смог ее понять и ощутил, как она ему дорога лишь в момент, когда она его так жестоко бросила. Они столь долго были вместе, дольше всех, а теперь ей приходится смотреть на такие же крыши, но уже из окна своего дома, а не того, что был почти их общим.

    А вот в том окне, думала Девочка, живет художник - совсем такой, что тот, ее Художник, который хотел нарисовать и ее когда-то. Его картины не были полны света и жизни - они были сплошь боль и отчаяние, и он так никогда и не написал ее портрет.

    ...Птицы, как и прежде, все кружили над ее двором. Звали они Девочку с собой, или ей это только показалось? Беспрестанно кружа, они будто показывали: вот, смотри, как прекрасно летать, отрываться от земли, видеть ее, но быть далеко от нее, от ее тяжелых забот и боли, которую она приносит.

    Девочку в детстве часто ласково называли птичкой. Она и вправду всегда была немного не от мира сего, и люди говорили: "Что за странный взгляд у нее? И почему она так часто бродит одна по лесу и по полям, ища уединения?". Она и сама не знала, просто ей было хорошо одной с деревьями, трогать их гибкие веточки, представляя, как бы она могла ловко перепрыгивать с одной на другую, если бы была меньше и умела летать.

    ...Девочка вспомнила, как когда-то очень хотела танцевать, но в детстве ее никуда не отдали, и научить ее танцам было некому. Она лишь изредка представляла себя порхающей, легкой и воздушной... теперь, вспоминая это, Девочка сделала несколько любимых движений рукой и стайка птиц неожиданно встрепенулась. Птицы не испугались, нет, они будто почувствовали что-то родное, знакомое; или робкий ответ, которого они так долго ждали. Девочка повторила взмахи руками и вновь стая отреагировала также. Девочка посмотрела на свои руки и вскрикнула - на миг ей показалось, что они блеснули синевато-серебряным отливом, стали сильней, а взгляд ее заострился. Стаи птиц все также летали совсем рядом, притягивая и маня своими, казавшимися ритмичными и синхронными полетами - будто это был какой-то загадочный ритуальный танец, предназначенный только для Девочки.

    Она подумала о своем нынешнем друге. О том, кто был ей так дорог, так близок и, вместе с тем, находился от нее сейчас так нестерпимо далеко. Так далеко, что добраться до него можно было только на крыльях. А, может, он просто не хотел ее видеть? Быть с ней рядом, как она того хотела бы?...

    Девочка совсем не испугалась, когда вновь взглянула на свои руки и увидела, что и они, и все тело ее покрыто перьями. Перья красиво переливались в свете уходящего солнца, которое прощалось с ее городом до следующего утра. Ее блестящие темно-синие крылья и хвост играли своими удивительными красками во все сгущающихся сумерках; темные ясные глаза грустно и серьезно всматривались в глаза по-прежнему кружащих и чего-то ожидающих неподалеку птиц. Девочка легко забралась на подоконник, оглянулась и в последний раз посмотрела на свою комнату, в которой когда-то ей все-таки было хорошо. Мысленно она попрощалась с домом, и, взмахнув крыльями, навсегда покинула его.





    О рыжем парике и мешке апельсинов
    Она решила махнуть учиться в Молдавию, но долго там не продержалась - села на лошадь Зарю и ускакала в Румынию. У неё был рыжий парик и черные глаза. За это ее звали часто Карагёз. Это вообще было мужское имя, но потом все привыкли и, к тому же, в ней и было что-то от мальчика.

    Она хотела взять с собой что-нибудь на память, но потом вспомнила, что, во-первых, память всегда в ней самой, а во-вторых, св.Франциск сказал когда-то: "Ничего не бери с собой: ни сумки, ни еды, ни посоха, ни второго платья".

    Поэтому она удрала в Румынию и всё, что у нее было - это рыжий парик, черные глаза, память и имя.

    В Румынии она примкнула к бродячему цирку "Айрамико", чьим символом был Солнца круг, пронзенный восемью лучами-спицами. В цирке Карагёз демонстрировала своё искусство: танцевала, жонглировала сердцами и апельсинами, иногда забываясь и отгрызая кусочек. Часто Карагёз красила лицо белым гримом и изображала клоуна. Говорят, то был самый грустный клоун за всю историю бродячего цирка "Айрамико". Ночами ей нравилось лежать на спине и смотреть на звезды. Днем она ела апельсины и была почти счастлива.

    Но была у нее одна странность. Карагёз была очень чувствительной и часто от яркой красоты артиста из цирка или музыканта в Молдавии или, еще раньше в Азии, от голоса муэдзина - теряла память. Вот и в этот раз она удрала в Молдавию, не предупредив своего друга. Просто однажды она увидела что-то прекрасное, позабыла все на свете и решила бежать в другую страну с чудесным языком. А друг остался.

    Друг был статен, величав и, не в пример Карагёз, спокоен и белокур. Но среди предков его кто-то всё же отличался горским происхождением, поэтому, узнав о пропаже подруги, он вскочил на первого попавшегося арабского скакуна, которого перегоняли из Константинополя через порт, и помчался в погоню.

    Там, по дорогам Сербии, Болгарии, Румынии, вконец замучив скакуна, которого он назвал Ночь, он всё-таки распространил слух о том, что ищет маленькую Карагёз. Тем временем ее отец Рашид-аль-Шермат ибн Шерали рвал и метал от двойной потери: угнанный скакун переправлялся не к кому-нибудь, а к нему. На слухи откликнулись бродячие цыгане - они-то и указали Другу путь цирка "Айрамико". Вот, что такое цыганская почта.

    Когда он настиг Карагёз, день и ночь скача по пыльным дорогам с бесконечными цыганами, радости его не было предела. Она тихо спала в своем рыжем парике, и так, впрочем, узнанная; рядом лежал надкусанный апельсин. Друг не стал будить ее, а пошел благодарить цыган, указавших дорогу. Те рассказали ему о цыганской почте - Карагёз так прославилась своей любовью к бродягам, что давно была принята как своя. Ее даже сватали кому-то, но она всё время отказывалась, объясняя, что её что-то ждет впереди, что-то давно потерянное.

    На рассвете Другу улыбнулась Карагёз, совсем не узнав его. Друг не стал объяснять ей ничего, просто усадил Карагёз впереди себя на лошадь и повез Рашиду-аль-Шермату ибн Шерали.

    Увидев счастливую, хоть и немного чумазую дочь и коня, целых и невредимых, отец простил Друга и, дав мешок апельсинов и благословение, отпустил с Богом.

    Карагёз так никогда и не вспомнила, что знала Друга и раньше, повторяя, правда, Другу, что "никогда не была так счастлива и у нее чувство, что она знала его всю жизнь". Друг отвечал, что во всех книжках так пишут и в этом нет ничего удивительного.


    Произведение вошло в лонглист конкурса. Номинатор - Сетевая Словесность
    © Юлия Шералиева. Рассказы и сказки

15.04.11. ФИНАЛИСТЫ конкурса-акции "РУССКИЙ ХАРАКТЕР: НОВЫЙ ВЗГЛЯД" (публицистика) - в рамках Илья-премии:: 1. Кристина Андрианова (Уфа, Башкирия). По дороге к надежде, записки. 2. Вардан Барсегян (Новошахтинск, Ростовская область). Русский дух, эссе. 3. Оксана Барышева (Алматы, Казахстан). Верность родному слову, эссе. 4. Сергей Баталов (Ярославль). Воспитание характера, статья. Уроки рыбьего языка, или Дао Иванушки-дурачка, эссе. 5. Александр Дудкин (Маза, Вологодская область). Болезнь роста. Лишь бы не было войны. Бессмысленная беспощадность. Коллективизм индивидуалистов, заметки. 6. Константин Иванов (Новосибирск). Конец русского характера, статья. 7. Екатерина Канайкина (Саранск, Мордовия). Русский характер, эссе. 8. Роман Мамонтов (Пермь). Медный разрез, эссе. 9. Владимир Монахов (Братск, Иркутская область). Доморощенная сказка про: русское "можно" и европейское "нельзя", эссе. 10. Евгений Писарев (Тамбов). Зал ожидания, заметки. 11. Дмитрий Чернышков (Бийск, Алтайский край). Спаситель №25, эссе. 12. Галина Щекина (Вологда). Размышления о русском характере, рассказы. Конкурс проводится Фондом памяти Ильи Тюрина, журналом "Журналист" и порталом для молодых журналистов YOJO.ru. Окончательные итоги конкурса будут подведены в Москве 14-15 мая 2011 года – в рамках литературных чтений "ИЛЬЯ-ПРЕМИЯ: ПЕРВЫЕ ДЕСЯТЬ ЛЕТ".


ПРОЕКТЫ ЛИТО.РУ

ТОЧКА ЗРЕНИЯ: Современная литература в Интернете
РУССКИЙ ЭПИГРАФ
Литературный конкурс "БЕКАР"
Имена Любви
Сатирикон-бис
Дорога 21
Шоковая терапия

Кипарисовый ларец
Кирилл Ковальджи
Памяти А.И.Кобенкова
Дом Ильи

ССЫЛКИ

Юридический адрес ифнс 29 керхер каталог
Дизайн-студия : поддержка сайта стоимость, Москва - заказать скидки
эксплуатация ауди а6.
ремонт тонометров киев




 

© Фонд памяти Ильи Тюрина, 2007. © Разработка: Алексей Караковский & студия "WEB-техника".